Ни один из заваленных нами уродов не был из КДшников — это были обычные люди, причём очень тощие. Наверное, питались очень плохо, причём уже давно.
— А где? — спросил я.
— Да где-нибудь, — пожал плечами Ронин. — Мне не нравится эта ситуация — всё выглядит так, будто план по восстановлению порядка был провален и город мёртв.
— Эх, надо было взять кого-нибудь живьём… — произнёс я.
Остро не хватает информации. У убитых были телефоны, но там никакой полезной информации, кроме офлайн-карт с непонятными метками.
— Будь благодарен судьбе, что мы выпутались из этой истории живыми, — улыбнулся Ронин, а затем посмотрел на свою перебинтованную руку. — Даже почти целыми. Надо было купить себе противоосколочный костюм…
— Да, надо было, — согласился я с ним.
Но в Новокузнецке их днём с огнём не сыщешь, потому что всё уже на руках у заинтересованных лиц или стоит столько, что почти невозможно купить. У Джобса, например, в прайс-листе был один крутой противоосколочный костюм, раньше стоивший около 150 тысяч рублей, но он зарядил за него цену в 3000 банок тушёнки и 20 мешков сахара. С таким богатством никакой костюм не нужен, поэтому Джобс, насколько мне известно, так его и не продал.
— Проф, тут чисто, — сообщил я через баофенг. — Продолжать наблюдение?
— Нет, можешь спускаться, — ответил Проф. — Фура — слушай.
— Поняла, — ответила ему Фура.
Спускаюсь по лестнице и возвращаюсь в квартиру.
— Как ты? — заглядываю я в спальню.
Лапша до сих пор отлёживается после ранения — ей прилетело в правый бок, 5,45 миллиметров, что было бы очень серьёзным ранением, если бы не форсреген. Ей должно остаться ещё пару десятков минут до завершения процесса.
— Бывало и получше, — вздохнула она. — Куда мы дальше?
— Ронин ещё не определился, — ответил я ей. — Он хочет на Лубянку, но говорит, что это рискованно, пока мы не знаем, что тут творится.
— А что Проф говорит? — спросила она.
— Ничего, — сказал я. — Будем думать — время, пока что, есть.
Иду на кухню и вижу там Галю, зашивающую свою горку.
— Как себя чувствуешь? — спросил я.
— Нормально, — ответила она. — Форсреген творит чудеса. Правда, шрам на груди остался…
— Рассосётся, — улыбнулся я и показал на лицо. — Помнишь, как на меня насела долбанутая белка?
— Я была на этаж ниже, — улыбнулась Галя в ответ. — Но слышала, как ты визжал.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся я. — Да, было такое. Только я о том, что были глубокие шрамы, а сейчас посмотри — почти ничего.
Шрамы постепенно устраняются, поэтому на лице почти ничего, а вот на шее до сих пор виднеется след от давнего пореза.