Третий принёс еду. Узелок из холстины, в котором лежали две лепёшки, сухие, плотные, из горного ячменя. Кусок солонины, тёмной, с белыми прожилками жира. Горсть сушёных корешков в тряпице. Маленький глиняный горшок с крышкой, внутри каша, холодная, застывшая комком. И кувшин воды, закрытый деревянной пробкой.
Четвёртый принёс масляную лампу. Глиняная плошка с коротким фитилём, рядом пузырёк с маслом. И ещё, завёрнутые в кусок кожи, два листа пергамента и обломок угольного карандаша.
Я разложил всё. Подстилку на лежанку, одеяло сверху. Еду на каменный выступ у стены, посуду рядом. Брикеты у очага, огниво сверху. Лампу на край выступа, ближе к окну. Пергамент и карандаш туда же.
Залил масло в лампу, поправил фитиль, высек огнивом искру. Фитиль занялся со второй попытки, и маленький жёлтый огонёк качнулся, выпрямился, бросил рыжий свет на стены. Комната стала видна целиком, и от этого стала казаться ещё меньше, но живее. Камень в свете лампы потеплел, земляной пол обрёл цвет, пылинки в воздухе засверкали.
Холодно. Каменные стены дышали сыростью, и воздух стоял неподвижный. Я посмотрел на брикеты у очага. Шесть штук. Если жечь по два, хватит на три вечера. Если по одному, потянет дольше, но тепла от одного мало. Мужчина сказал ясно: кончится, будешь мёрзнуть. Накидка пока справлялась, каменная кровь держала. Обойдусь.
Шаги за дверью.
Я обернулся. В дверном проёме стоял Молчун.
Высокий, нескладный, голова чуть наклонена, чтобы не задеть притолоку. Тёмные глаза обошли комнату, задержались на лежанке, на еде, на лампе. Вернулись ко мне. Лицо серьёзное, внимательное, шрам через горло белел в рыжем свете.
Потом парень улыбнулся спокойно и одобрительно, как улыбается человек, который видит правильную вещь на правильном месте.
Я улыбнулся в ответ.
— Будем соседями, выходит.
Молчун кивнул. Улыбка задержалась на секунду и ушла, но глаза остались тёплыми.
Я протянул ему руку. Правую, ладонью вверх, пальцы чуть согнуты, как он показал мне тогда, у очага, после свитка. Его ладонь легла снизу, пальцы обхватили запястье, мои обхватили его. Подержали. Отпустили.
— Мне к загонам надо, — сказал я. — Пепельник ждёт.
Молчун кивнул. Знаю. Поднял руку, ткнул пальцем в свою грудь, потом махнул в сторону загонов. Я тоже.
Я задул лампу. Фитиль пыхнул дымком и погас, и комната вернулась в полумрак. Вышел, закрыл дверь, повозился с замком, дёрнул и повернул, как показывал мужчина. Щёлкнуло. Ключ в карман штанов.
Мы пошли по тропинке мимо дома Молчуна, вышли на главную дорожку Среднего яруса. Утро разгулялось, людей прибавилось. У кожевенного навеса скребли шкуры, от кухни тянуло дымом и варёным мясом, у колодца звякала цепь. Кто-то кивнул Молчуну, он кивнул в ответ. На меня посмотрели, на накидку, на ботинки. Отвернулись.