— Снесу сюда что надо. Брикеты, огниво, лампу. Еды на пару дней. Посуду какую-никакую. Подстилку для лежанки. Не хоромы, сам видишь, но жить можно. — Он посмотрел на меня жёстко. — На многое не рассчитывай. Что получил, то получил. Брикеты кончатся, будешь мёрзнуть, пока новые не выдадут. Еду доел раньше срока, сидишь голодный. Тратить умеючи надо, по уму. Тут тебе нянек не будет.
Кивнул сам себе, будто ставя точку.
— Цени, что имеешь.
Я обвёл комнату взглядом ещё раз. Лежанка. Очаг. Стены. Потолок, который можно потрогать рукой. Дверь, которая закрывается на замок, и ключ от неё у меня в руке. Моя дверь. Мой замок. Моё пространство, в котором никто не храпит на соседней койке, никто не шарит по карманам.
— Ценю, — сказал я и улыбнулся, сам не ожидая, широко, так, что мышцы на лице заныли от непривычки. — Очень ценю.
Мужчина посмотрел на меня молча. Потом кивнул, коротко и в этом кивке было что-то вроде удовлетворения.
— Осматривайся пока. До второго гонга снесу всё. После второго тебя Пепельник ждёт. В загонах. — Он отлепился от косяка и выпрямился. — Ходить можешь свободно. Средний ярус, загоны, туда и обратно. В Нижний не суйся. Туда тебе больше хода нет. На Купание будешь ходить по расписанию, вместе с остальными, но к баракам, ни ногой. Ясно?
— Ясно.
— Ну и ладно.
Мужик развернулся и пошёл по тропинке обратно. Ключи звякнули, шаги по камню, и через несколько секунд он скрылся за выступом скалы.
Я стоял в полутьме. Серый свет из окна лежал на земляном полу косой полосой, и пылинки плавали в ней.
Мой дом.
Сел на лежанку. Доски скрипнули, просели под весом, но выдержали. Положил замок и ключ рядом, на доски. Упёрся ладонями в колени. Просто сидел.
В голове было тихо — ни мыслей, ни планов, ни расчётов. Тело в чистой одежде, ноги в крепких ботинках, спина под тёплой накидкой, а вокруг четыре стены, которые принадлежат мне. Какие бы они ни были, сырые, голые, холодные, они мои. Здесь можно закрыть дверь. Здесь можно сесть и не бояться, что кто-то подойдёт сзади. Здесь можно думать, можно работать, можно просто дышать.
Я сидел и чувствовал, как это доходит слой за слоем.
В течение следующего часа дверь открывалась четыре раза.
Первым пришёл мальчишка, лет двенадцати, босой, в рубахе до колен. Молча поставил на пол у порога корзину и ушёл. В корзине лежали шесть брикетов, спрессованных плотно, тёмных, пахнущих торфом и навозом. Рядом с ними огниво, железный кресал и пучок сухого мха для растопки.
Вторым пришёл другой мальчишка, постарше, с мешком через плечо. Из мешка достал глиняную миску со сколотым краем, деревянную ложку, кружку с трещиной, залитой чем-то тёмным, и нечто свёрнутое в ком. Этим нечто оказалась подстилка, набитая соломой, плоской и жёсткой. Одеяло из грубой шерсти, бурое и пахнущее козой. Положил всё на лежанку и тоже ушёл, не сказав ни слова.