Я перевёл взгляд на стену. Там висело огромное, засиженное мухами зеркало в потертой резной раме. М-да, какой там тебе подпол — из отражения на меня смотрел скуластый чернявый парень, молоденький и смазливенький. И, в общем-то, вполне себе почти мужик, если подкачаться, но этот хмельной блуждающий взгляд и обноски, в которые он, то есть я, одет — какая-то шальная голытьба. А еще затылок саднил, и когда я машинально потрогал, пальцы нащупали пульсирующую шишку размером с перепелиное яйцо.
От боли я поморщился, то же сделало и лицо в зеркале. Черт! Это был не я. Или теперь… я?
В рот просроченный компот, не сплю, получается. Наркозом тут и не пахло. Боль была реальная, а значит, и всё остальное — тоже. Я в другом теле и в другой эпохе.
Ну здравствуй, жопа, Новый год!
Мысли прервал усатый.
— А ну поднять его, он, видать, наглыкался до помутнения, — рявкнул капитан, ткнув узловатым пальцем в мою сторону.
Ко мне подскочили двое в форме, подхватили под руки и поволокли к выходу. Я старался перебирать ногами, но они заплетались, будто ватные.
Зашибись… Я еще и бухой в хворост.
Однако хмель из головы уходил, как ветром сдувало, будто моё сознание, то, настоящее, взрослое и оперское, выдавливало из этого молодого организма дрянь, которую тот в себя влил. Голова прояснялась с каждым шагом, вот только легче пока от этого не становилось.
Это как меня угораздило? Перед самой пенсией провалиться невесть куда и невесть в кого. И попробуй теперь докажи, что ты не рябчик.
Когда меня подтащили к капитану, тот остановился и с каким-то странным даже не удивлением, а, скорее, злорадством всмотрелся в моё лицо.
— Ба! Да это ж Кочерга, — он покачал головой. — А ты, стало быть, с Марьяновскими связался? Только же откинулся. И опять за старое. А я думал, ты после амнистии человечью жизнь на себя примеришь. Не по той дорожке топаешь, Кочергин. Тьфу ты…
— Да я… просто выпил лишку, — хмыкнул я, стараясь нагнать на себя честный вид. — Мне домой надо, родители ждут.
— Ага… Батю ты не знал, мать схоронил, совесть потерял. Богатая биография, прямо для стенгазеты.
После его слов в голове будто кинопленку запустили на ускоренной перемотке. Кадры мелькали один за другим, и я при этом всё понимал, всё схватывал, будто читал чужое личное дело, только все листы разом.
Алексей Фёдорович Кочергин. Двадцать пять лет от роду. Погоняло — Кочерга. Домушник, щипач, мелкий вор на подхвате у серьёзных жульманов. Две ходки, одна из них по малолетке. Вышел по амнистии сорок пятого. Мать умерла, пока сидел. Отец как ветер — вроде, есть, а вроде его и нет.