В руке Тельняшки мелькнул «Вальтер». Он выхватил его споро, но всё равно вскинуть не успел. Получил сразу две пули в грудь.
Выстрелы ударили по ушам, в голове зазвенело — нет, точно не сплю. Тельняшка дёрнулся, и на груди, съедая полоски, расплылось красное пятно. Он удивлённо посмотрел вниз, будто не верил, что это и правда приключается с ним, и с грохотом повалился на дощатый пол. Пистолет, глухо стукнув о половицу, выскользнул из ослабевших пальцев.
Визг, крики! Девки бросились врассыпную. Музыкант нырнул под рояль — быстрей, чем суслик в нору.
— Всем лежать! — гаркнул один в форме и с пистолетом ТТ.
Контингент живенько попадал мордой в пол. Кто сам, а кому помогли прикладами и сапогами. У двоих милиционеров, а это несомненно были реальные менты, я своих за версту чую — были винтовки Мосина, у одного ППШ с узнаваемым круглым диском, и ещё трое вооружены пистолетами разных архаичных моделей. С ними несколько в гражданском, но тоже при короткоствольном оружии.
Нет, такое ни в одном сне не соорудишь.
Рояль замолчал, девки притихли. Только одна всхлипывала в углу, зажимая при этом себе рот ладонью.
— Так! Все на выход! — скомандовал усатый крепкий милиционер с капитанскими погонами.
Смуглое хмурое лицо, чёрные, с ранней сединой волосы, тяжёлый подбородок и пронзительные глаза, от которых урки отводили взгляд.
— Петухов! Кадочников! — крикнул он. — Марух здесь подержи. Следить, чтоб не выходили даже и носы попудрить. Остальных — на улицу!
— А музыканта куды?
— Сказал же, всех на улицу, кроме баб.
Милиционеров было с десяток, но на всю всю эту толпу их явно хватало.
Я ещё и проморгаться толком не успел, а тут такие события — только гляди. Ну, я и наблюдал. Те, что в гражданском, сноровисто заламывали руки, вязали, попутно прохлопывая карманы. Одежда на них была под стать обстановке: бесформенные балахонистые штаны с высоким поясом, грубые ботинки, по сравнению с которыми даже кирзачи последних лет показались бы элегантной обувью, и мятые рубахи. Весь гардеробчик в неброских серо-чёрных тонах.
— А ты чего развалился? — гаркнул на меня усатый капитан, и его пронзительные глаза упёрлись в меня, как два ствола. — Встал! Руки держи, чтоб я видел!
Я попробовал встать, но не вышло. Тогда заговорил:
— Я подполковник поли…
И осёкся.
Голос был чужой. Звонкий и молодой, без моей прокуренной хрипотцы и осиплости, нажитой за годы оперской работы. Голос мальчишки, у которого ещё всё впереди.
Руки-то я вскинул по команде — и теперь увидел их сам. Под ногтями въевшаяся чернота, будто у крестьянина, вот только мозолей не было вообще. И шрама старого от ножа на правой кисти тоже нет. Пальцы аккуратные, я бы сказал, музыкальные, хотя и грязные до безобразия.