Восток уже начал сереть, а значит, в слободах скоро начнется утренняя суета. Нынче встают рано, еще засветло, дабы застать максимум дневного времени.
Все эти мысли терзают мне мозг, но тут вдруг из темноты появился посыльный от разведки.
— Господин консул, — запыхавшись с бега, он тяжело перевел дыхание, — полковник Стылый передает, что ворота открыты и взяты под охрану! Передовой дозор уже в городе!
«Твою ж мать! — Выругавшись, вцепляюсь взглядом в далекие створки ворот. Они по-прежнему кажутся закрытыми, но я уже понимаю свою ошибку. — Чтобы просочиться десятку бойцов, распахивать их настежь не надо, достаточно и щели!»
Повернувшись к булгарину, нахожу его горящие глаза.
— Ну что, пришло твое время, Бо’ян! Тока смотри, еще раз говорю, народ киевский без нужды не трогать и дома не зорить!
— Есть, господин консул! — На выдохе отвечает булгарин, взлетая в седло. — Сделаем в лучшем виде, не изволь беспокоиться!
Провожая его взглядом, качаю головой.
«Это-то как раз и беспокоит!»
Не успевает полковник растаять в темноте, как ночь тут же наполняется топотом копыт. От березовой рощи за моей спиной и распадка, что ближе к Днепру, появляются всадники и, стремительно набирая ход, несутся к городу.
У первых же построек конная лава делится на отдельные сотни и захлестывает улицы Подола пятью грозными потоками.
Показавшиеся было на шум киевляне тут же шарахаются обратно, но конница не обращает на них внимания и рвется вверх по склону к кремлю и Верхнему городу.
— Ну что ж, — обращаюсь к Калиде, — кажется, и нам пора!
Не дожидаясь ответа, трогаю кобылу и бодрой рысцой правлю к городу. Калида с полусотней конных стрелков следует за мной.
Свежеубранные поля сменяются белеными хатами, и чем ближе мы подъезжаем к Вышгороду, тем ряды домов становятся все плотнее и плотнее. Дальше беленая глина стен и солома на крышах уступает место полноценным бревнам, и почти сразу же открывается вид на распахнутые настежь ворота Вышгорода.
Их темное нутро встречает подозрительной тишиной, и Калида с передовым десятком тут же выезжает вперед. Я не возражаю, и здравомысляще придерживаю кобылу.
«Ничто так не повышает осторожность и рассудительность, как хороший удар копьем в живот!» — Издевательски насмехаюсь над самим собой. После последнего ранения мой боевой запал, действительно, изрядно поугас.
Впереди петляет кривая улица, слева и справа высятся глухие заборы, за которыми темнота и настороженная тишина. Отовсюду веет угрюмой враждебностью, но людей на улицах почти не видно. Мой приказ не трогать горожан, не поджигать и не зорить дома сработал на все сто. Попрятавшиеся по норам киевляне предпочли затаиться и не лезть наперед, раз их не трогают. Весь город замер, как осиный улей: только тронь — и разгневанный рой вырвется на улицы. Бездумно, с отчаянным самопожертвованием встанет каждый мужик за свой дом и семью, но пока ворвавшийся смерч не касается его хаты, он будет до последнего сидеть и ждать — авось пронесет!