— Ты опять не о том, Лугота Истомич! Ныне надо думать не о том, сколько, а о том, как бы все не потерять! Сколько скажет татарин, столько и заплатите, да еще благодарить будете. Ведь ежели этот баскак раскрутит дело о недоимках, то придется отвечать не только за этот год, но и за всё, что недоплатили в прошлые года. А это, как вы понимаете, преступление! За него могут в Орду вызвать да в воровстве обвинить. За такое там головы рубят, не задумываясь. Для острастки, так сказать, на будущее!’
— Ну, ты уж не сгущай, Фрязин! — Острата наморщился. — Пугать нас не надо.
— Дак, я и не пугаю! — Пожимаю плечами, демонстрируя беспристрастность. — Я вам правду говорю, а вы уж решайте!
Переглянувшись, бояре тяжело задумались, чем заставили меня злорадно хмыкнуть.
«Сами напросились! Не искали бы выгоды там, где ее нет, не нашли бы проблем!»
Глава 4
Конец мая 1263 года
Щелкнув зажигалкой, подношу язычок пламени к фитилю спиртовой лампы. Тот вспыхивает, и, дав ему разгореться, накрываю его стеклянным колпаком. Наступающий вечерний полумрак ту же раздвигается желтым пятном света.
Осторожный стук заставляет меня поднять взгляд и увидеть, как входная дверь, не дожидаясь моего разрешения, начала открываться. Легкая улыбка трогает губы, такое может позволить себе только один человек в этом доме — моя жена Евпраксия.
Войдя в мой кабинет, она подошла к столу и, глянув на ворох бумаг, мягко улыбнулась.
— Вижу спать ложиться не собираешься.
Вздохнув, извинительно улыбаюсь ей в ответ.
— Как видишь нет! У меня на сегодня еще одна встреча намечена.
— Так поздно⁈ — Длинные ресницы Евпраксия удивленно взлетели. — Кого это ты ждешь, на ночь глядя⁈
Я знаю, она пришла не за этим, обычно мою жену мало волнует политика и дела государственные. Она, как и множество других людей, абсолютно уверена, что я всегда все знаю, вижу на три хода вперед, и за судьбу Твери вообще не стоит опасаться. Единственно, в чем она не доверяет моему государственному уму — это дела семейные. Дети и их проблемы она всегда решает сама, изредка советуясь со мной или просто ставя в известность. Вот и сейчас я вижу, что ее гложет какая-то насущная детская проблема.
Не отвечая, просто перевожу разговор на другую тему.
— Это неважно! — И тут же с тревогой спрашиваю. — У тебя что-то случилось⁈ Кто-то из детей заболел⁈
Любая болезнь в эти темные века — вещь серьезная и опасная: тут можно умереть от обычной простуды или еще, бог знает от чего, так и не узнав причину. Ведь диагностики-то никакой! Впрочем, и лечения тоже никакого. Это понимание делает мой страх за детей постоянным и навязчивым. Вот и сейчас, увидев жену в неурочный час, моя первая мысль именно об этом.