На улице жара за тридцать, а в комнате даже прохладно. Толстенные стены дома и крохотные стрельчатые окна не пускают нагретый за день воздух вовнутрь. Пол большой комнаты застлан дорогим иранским ковром, в дальних углах на специальных крючках висят две спиртовые лампы, компенсируя нехватку света из окон. В торце комнаты на разбросанных подушках расположилась Боракчин, справа от нее новоявленный советник, а слева, скрестив по-монгольски ноги, сидит Тугай.
Перед ними вытянутый достархан на низеньких гнутых ножках. На нем блюдо с дымящимся пловом, куски нарезанной баранины и засахаренные фрукты. Все это предлагается запивать кумысом, что наводит меня на мысль о неизбежном расстройстве желудка
Я сижу напротив Боракчин с другой стороны стола и непроизвольно отмечаю, что лампы и расписной, покрытый лаком столик — нашего тверского производства. Еще, несмотря на каменное выражение лица Тугая, вижу, что его совсем не радует благосклонность госпожи к какому-то чужаку.
«Еще бы, — иронично хмыкаю про себя, — пока он там кровь проливал, к его госпоже присосался какой-то книжный червь из Бухары!»
Я уже навел справки у Ефима Гнездовича. Этот Эсрем-ходжа мусульманин и мутный тип! Появился в Сарай-Мунке этой весной. Пришел вместе с большим караваном из Бухары. Сходу объявил себя большим знатоком ислама и просил у Боракчин разрешение и денег на строительство новой мечети в столице. Разрешение ему дали, денег, наверняка, нет, но в юрте регентши он стал частым гостем. Пошли даже слухи, что Туда-Мунке скоро примет мусульманство.
Я знаю, что такое возможно. В той истории, что мне известна, это обращение в ислам произойдет гораздо позже — лишь лет через двадцать. С учетом нынешних изменений все может произойти гораздо быстрее, ведь и ханом он стал на двадцать лет раньше.
Еще я постоянно держу в уме, что согласно классической истории Туда-Мунке власть не удержал, и его таки сверг сынок недавно побитого нами Менгу-Тимура. Как сказали бы врачи, у моего ставленника врожденная предрасположенность к дурной болезни!
Пока я мысленно упражнялся в иронии, Боракчин взяла щепотку риса и жеманно отправила ее себе в рот. Это послужило сигналом, и Тугай с Эсрем-ходжой тоже принялись за еду. Я беру лишь засахаренные орехи и отказываюсь от плова и кумыса. На мой взгляд, отравить орехи сложнее всего, а то, что отравить тут могут запросто, я не забываю никогда. Склад ума Боракчин-хатун довольно оригинальный, и что ей может прийти в голову не знает никто.
Медленно пережевывая рис, Боракчин пригубила пиалу с кумысом и подняла на меня взгляд.