Однако в моём сердце, подобно занозе, засел проклятый дракон.
— Прости, Томас, — мягко произнесла, сжимая руками юбку. — Я не могу.
Мужчина смутился, покраснел до корней волос.
— Я понимаю, — пробормотал он, глядя в землю. — Ты, наверное, занята сильно… лавка, травы…
— Не в этом дело, — слегка виновато выдавила я, положив руку на плечо Томасу. — Ты хороший человек и красивый. Но моё сердце уже давно занято.
Рыбак поднял глаза, и в них мелькнула боль. Быстрая, как молния.
— Он тебя обидел? — спросил Томас. — Тот, кто занял твоё сердце?
— Нет, — грустно ответила я и покачала головой. — Мы обидели друг друга. И теперь я здесь, а он…
Я не договорила. Мужчина кивнул, словно понял всё без слов.
— Если передумаешь — я буду ждать по вечерам у причала, — сказал рыбак и ушёл.
Больше Томас не звал меня на прогулки. Но рыбу приносил по-прежнему. И всегда интересовался, как дела. Я была благодарна ему за то, что мужчина не заставил врать, не давил и ничего не требовал.
Крошка Лили появилась внезапно, принеся с собой нечто новое.
Маленькая, худая, с вечно грязными коленками и огромными серыми глазами, в которых застыло что-то слишком взрослое для её восьми лет. Девочка пришла в лавку в дождливый день, промокшая до нитки, и спросила: «А вы не знаете, как вылечить котёнка? У него лапка болит».
Котёнка я вылечила. Замотала лапку тряпицей, дала мазь. Лили сидела на стуле, болтая ногами, и смотрела на меня с обожанием.
— А вы волшебница? — спросила девочка.
— Нет, — улыбнулась я. — Целительница.
— А целители — это те же волшебники, только без палочек, — сделала Лили вывод и осталась помогать.
Я не прогоняла. Девочка была сиротой — родители умерли от лихорадки прошлой зимой, и она жила у тётки, которая кормила впроголодь и не любила. Лили приходила каждый день, помогала перебирать травы, мыть склянки, подметать пол. За это я платила ей леденцами — варила из мёда и трав, с разными вкусами. Мятные, ромашковые, с шиповником.
Однажды девочка спросила:
— Эйра, а почему ты никогда не смеёшься по-настоящему?
Я замерла с горшком в руках.
— То есть как — не смеюсь?
— Ну, ты улыбаешься, — объяснила Лили, серьёзно глядя на меня. — Тёте Лоре улыбаешься, дяде Томасу, мне. Но не смеёшься. Настоящим смехом, когда живот болит. Значит, тебе грустно.
Я не нашлась что ответить. Просто погладила девочку по голове и сказала:
— Когда-нибудь я обязательно рассмеюсь по-настоящему. А ты будешь рядом и увидишь.
— Обещаете? — спросила Лили.
— Обещаю, — заверила я.
Жизнь текла медленно, как морской отлив. Я привыкла к Линдору, к его ритму и насыщенным запахам. Могла уже не смотреть на часы, зная, когда придёт Лора с пирожками, когда Томас принесёт улов, когда Лили закончит свои бесконечные дела по дому и прибежит помогать.