Но не эти раны заставили меня застыть.
Я смотрела на его правый бок. Там, где должна была быть живая, черная плоть, чешуя была серой. Не просто потускневшей или больной. Она была каменной, по-настоящему. Это был мертвый, безжизненный гранит. Каменная корка начиналась у самого бедра и ползла вверх чешуйка за чешуйкой. Я отчётливо видела границу: живая черная чешуя, потом мутно-серая полоса, а затем — неподвижный, холодный камень.
И он полз к сердцу.
Из пасти дракона вырывался пар. Огня уже не было, остались лишь слабые, рваные клубы, как дыхание загнанной лошади на морозе. Ноздри судорожно раздувались, а когти на передних лапах бессильно скребли влажную землю.
Вдруг один глаз приоткрылся.
Глаз был золотой, затуманенный нестерпимой болью. Вертикальный зрачок медленно сузился, фокусируясь на мне.
Я стояла перед ним, промокшая до нитки, с корзиной полыни в руках, и чувствовала себя такой маленькой. Должно быть, выглядела я жальче некуда. Впрочем, и он сейчас был далеко не образцом величия.
Дракон с трудом разлепил пасть, и гулкий воздух прорезал его низкий, вибрирующий голос, заставляя землю под ногами отзываться дрожью:
— Уходи. Оставь меня умирать в одиночестве. Мне не нужны свидетели.
Он говорил спокойно, без злости или угрозы. Лишь в глубине я уловила нотки отчаяния, которые он хотел скрыть.
Я посмотрела на серую каменную корку, неумолимо расползающуюся по его боку. На границе камня и ещё живой чешуи тускло, болезненно мерцало что-то, словно угасающий уголёк. И я узнала его. Я уже видела такие метки на стенах орденской крепости. На стенах, а не на живых существах. Ведь живыми те, на ком они появлялись, оставались совсем недолго.
— И не проси, — произнесла я. Голос, к моему удивлению, прозвучал ровнее, чем я ожидала.
Я поставила корзину на пригорок. Вытащила нож, которым ещё недавно срезала полынь.
— Ты знаешь, что на тебе проклятие? И оно живое. Если ты умрёшь здесь, оно не умрёт вместе с тобой. Оно перекинется на моё болото. На воду. На травы. Я не могу этого позволить, уж извини. Придется тебе еще пожить.
Это была правда. Не вся правда, конечно, но какое ему дело до остального? Каменное проклятие, если мне не изменяла память, после смерти носителя всегда искало ближайшую живую систему и пожирало её дотла. А ближайшая система — мое живое болото. Так что я должна была сделать все, чтобы не допустить такого.
Я опустилась на колени рядом с его боком, и грязь хлюпнула у меня под ногой. Вблизи камень выглядел ещё ужаснее — я видела, как он захватывает чешуйку за чешуйкой, обволакивает, впитывается в самую суть. Чешуя не просто серела — она каменела, сохраняя форму, но теряя всё: тепло, гибкость, жизнь.