— Ну да, тоже ведь справедливо… Олег, конечно, балбес и сам не до конца понял, что он случайно открыл, но, когда встанет вопрос, как назвать явление, а он когда-нибудь встанет, я не буду присваивать себе чужую славу и расскажу, как было на самом деле. А дальше пусть коллеги-физики решают…
— Ну, и правильно! — чмокнув меня в щечку, Инна громко воззвала: — К столу, товарищи! Наливаем и накладываем!
За большим овальным столом место нашлось всем. Я плеснул себе коньячку, и поднял рюмку.
— А какой тост сказать?
— Аркадий Натанович! — заерзала Инна. — А у вас какие любимые тосты?
Стругацкий-старший хохотнул. Рита подлила ему виски на два пальца, и он поднял бокал.
— Раньше, помню, был популярен тост: «Нехай все мы будем здоровы, а они нехай все подохнуть!»
Хозяева и гости рассмеялись, после чего вдохновился Борис Натанович.
— А в моей компании говорили так: «За превосходство советской науки!»
— Прекр-расный тост! — заценила Инна, подхватывая рюмку. — Ура-а!
Рассыпался тонкий перезвон.
— Кому пасифунчиков?
— М-м… — отведала Наташа. — Вкушно! Аркадий Натанович, о чем задумались?
— Переосмысливаю жизнь, Наталья Мстиславовна, — грустно улыбнулся Стругацкий.
— Просто Наташа!
— Понимаете, Наташа… — пригорюнился писатель. — Сегодня мне открылось столько всего… Наверное, за последние лет сорок я не узнавал столько чудесного, таинственного, достоверного! И… Знаете, мне стало больно на неделе, когда вы с Ритой вели свою программу, рассказывали о съемках «Часа Быка». Больно, гадко… А сегодня я вижу дочь той самой Таты! И мне снова горько! И обидно… Понимаете… мы же в молодости по-настоящему дружили с Иваном Антоновичем, и он нам помогал, и был для нас, как учитель. А потом мы написали «Улитку на склоне» — и разругались! Иван Антонович сказал… Как, Боря, помнишь точно?
— Дословно, — вздохнул Борис Натанович. — Сказал, что мы окончательно отошли от солнечной эстетики коммунистического Мира Полудня к сатире на социалистическое общество, чернухе и скептицизму! А «Улитку на склоне» назвал «кафкианством» и «мелкотравчатым возмутительством».
— А ведь он был прав… — еще шибче посмурнел Аркадий Натанович. — Отошли. Потом мы как будто помирились, но былое доверие уже… — он развел руками.
— Еще бы! — криво усмехнулся Борис Натанович. — Мы так далеко отошли, что заблудились в том самом Лесу! Иван Антонович это понимал, чувствовал, а мы нет… Ефремов был воистину огромным человеком — он и физически-то был огромен — без малого двухметровый человечище, ручищи, ножищи, мощный голос, — но он был еще и гигантом мысли, великим эрудитом, блистательным рассказчиком и бесстрашным бойцом!