Даже когда я спросила у матери, кем был мой отец, а она ответила: «Не смей упоминать его в моём доме, если не хочешь вылететь со двора!» — даже тогда я не чувствовала себя такой жалкой.
Мне было пятнадцать. Первый снег в том году. И первые заморозки. В тот день я решила настоять и докопаться до правды… Сказала, что всю жизнь меня дразнят сиротой и дочерью пьяницы… А я имею право знать, в конце концов!..
В конце концов мама выгнала меня за порог. В шерстяных колготах, платье и тёплом платке, который я ранее успела накинуть на плечи. Вслед вылетели сапоги. Я быстро их надела и…
— Феликс, мне здесь до вечера стоять? — послышалось сзади. Впечатление от низкого, красивого голоса напрочь испортилось высокомерной интонацией.
— Простите, милорд, сию минуту, последний чемодан, — ответил кучер-Феликс поверх моей головы. И потерял ко мне интерес.
И на что я рассчитывала? На извинения? Возмещение ущерба? Помощь в чистке пальто?
Будет только потоп, который, я чувствую, начнётся совсем скоро… Я задышала часто, шумно, пытаясь сдержать всхлип. И мне это даже удалось. Вместо него наружу вырвалось бессвязное мычание. И плечи затряслись. Я вытерла рукавом покатившиеся слёзы, но, мне кажется, ещё больше их размазала по лицу.
— Да что с ней такое? Приступ, что ли? — не выдержал наконец студент, и голос раздался ближе, за спиной.
В нос ударил запах свежести и хвои. А от меня, наверное, после лужи несёт…
— Кажется, привратник нужен не только внутри академии, но и возле ворот, — в голосе молодого человека сквозило глухое раздражение. — Дай монету этой сумасшедшей, и пойдём.
— Кажется, привратник нужен не только внутри академии, но и возле ворот, — в голосе молодого человека сквозило глухое раздражение. — Дай монету этой сумасшедшей, и пойдём.
Я застыла, будто получив пощёчину.
Он что же, спутал меня с умалишённой? Подумал, я тут побираюсь?
Я продолжала стоять к аристократу спиной, когда его кучер повернулся ко мне, запустил руку в поясной карман и, выудив горсть монет, начал в них ковыряться.
— Ну, чего стоишь? — спросили у меня. — Держи!
Я вздрогнула, неверяще уставившись на золотой, протянутый на ладони. Но так и не смогла пошевелиться.
— Ты что, болезная? — на лице слуги появилось неподдельное удивление. Он наклонился ко мне. — Тебе дают золотой! Держи! — добавил с нетерпением и потряс монетой перед моим носом.
Я громко всхлипнула, прижала к себе саквояж, будто ища в нём поддержки, и рванула от ворот академии в противоположную сторону.
— Точно, болезная, — донеслось от кучера вдогонку.