Майор посмотрел на карту на стене.
— Если ничего не изменится, утром немцы будут в Пинске. Защищать город практически некому. Здесь только разрозненные части. Связисты, тыловики, отдельные подразделения, кто успел отойти или оказался поблизости.
Я почувствовал, как внутри неприятно похолодело.
Если заместитель коменданта говорит подобные вещи настолько буднично, значит ситуация действительно близка к катастрофе.
Зимин тоже это понял.
— Товарищ майор, а нам что делать? Что передать генералу Недвигину?
Усачёв долго смотрел на карту, словно искал там ответ. Наконец он медленно покачал головой.
— Ничего конкретного я вам, понятное дело, приказать не могу.
Он помолчал ещё несколько секунд.
— Доложите Недвигину обстановку. Передайте, что дивизия находится уже фактически в глубоком немецком тылу.
Майор устало потёр глаза.
— Пускай сам принимает решение.
В кабинете снова наступила тишина.
Усачёв посмотрел сначала на Зимина, потом на меня, после чего негромко добавил:
— Всё, бойцы. Я вас не задерживаю.
Мы козырнули и направились к двери. Похоже, что помощи не будет, и комдиву придется самостоятельно решать — продолжать ли сидеть в обороне до полного исчерпания боеприпасов, или отойти, сберегая оставшихся людей.
В коридор мы вышли уже не теми людьми, которые вошли в кабинет заместителя коменданта десять минут назад. До разговора с Усачёвым у нас ещё оставалась какая–то глупая надежда, что в Пинске, несмотря на взрыв складов, пожары в порту, разбитые окна, и переполненный госпиталь, всё же существует правильный военный порядок. Где есть командование, связь, резервные батальоны, грузовики с боеприпасами, готовый приказ командарма для генерала Недвигина. После разговора стало ясно: порядка нет. Вернее, есть отдельные люди, которые ещё пытаются держать его на своих плечах, но вся эта громадная армейская машина уже скрипит, рассыпается, теряет связь между шестерёнками, и каждый командир вынужден решать сам, как ему спасать людей и выполнять приказ.
Зимин шёл рядом со мной по длинному коридору комендатуры и молчал. Сержант обычно молчал по–разному. Иногда лениво, когда не хотел тратить слова на очевидное. Иногда зло, когда сдерживал себя, чтобы не сорваться на первого попавшегося. Иногда сосредоточенно, когда в голове прокручивал варианты действий. Сейчас было именно третье. Он чуть опустил голову, пышные усы отбрасывали тень на верхнюю губу, широкие плечи ссутулились.
— Зима, — негромко сказал я, когда мы дошли до лестницы. — Надо быстрее выбираться из города. Если Усачёв прав, то любое промедление приведет к тому, что мы здесь застрянем. И, вероятно, навсегда.