Пулемёт стрелял с другого берега, явно не прицельно, а поверх голов — пули, просвистев над мостом, ушли выше, срезая ветки сосен где–то высоко у нас над головой. Звук выстрелов сразу сменился многоголосым ором — грязной русской бранью вперемешку с немецкими командами.
Я быстро сместился влево, пригибаясь и раздвигая плечом кусты. Ветки цеплялись за гимнастёрку, хлестали по лицу, но я не обращал внимания. Мне нужно было понять, что там происходит.
Метров через десять кусты расступились, и передо мной открылась вся картина. На середине моста замерла группа людей. Тот самый здоровяк, которого я заприметил полчаса назад, с квадратной челюстью и бычьей шеей, стоял в полный рост на изломанном дощатом настиле, широко расставив ноги для устойчивости, и держал перед собой офицера–сапёра, заломав его руку за спину. В правой руке здоровяк сжимал топор, упирая лезвие немцу прямо в горло, в самый кадык, чуть выше расстёгнутого ворота кителя.
Офицер, уронив свой чёртов стек, держался неестественно прямо, словно проглотив кол, откинув голову назад и оттопырив вторую руку в сторону. Фуражка слетела и лежала рядом. Его лицо, обращённое к небу, было искажено гримасой — не страха, а какого–то брезгливого недоумения, словно он никак не мог поверить, что с ним, офицером Вермахта, могло случиться такое.
Остальные пленные сгрудились вокруг здоровяка плотной толпой, сообразив, что немцы не будут стрелять по ним, опасаясь зацепить своего. Кто–то стоял, сжимая в руках топор, кто–то обломок доски с торчащими гвоздями, кто–то просто голые кулаки. Несколько пленников присели на корточки, прикрывая голову руками. Я отчетливо видел, как у одного из них, худого и светловолосого, мелко дрожат плечи.
Офицер–сапёр что–то заорал по–немецки — резко, пронзительно, срываясь на фальцет. Я не разобрал слов, но догадался, что он велел своим людям не стрелять. Здоровяк сильнее надавил лезвием на горло немца, и тот вытянулся в струнку еще сильнее, привстав на цыпочки от напряжения.
— Если подойдёте — я ему башку оттяпаю! — проревел красноармеец, и его голос, густой и раскатистый, разнёсся над рекой, как удар колокола. — Всем стоять, суки! Стоять, я сказал!
Немцы на нашем берегу вскинули карабины, но не стреляли. Я видел их отчётливо, они не сумели восстановить маскировку, сделанную погибшими пограничниками: восемь солдат в двух окопах, и отдельное пулемётное гнездо в стороне, в котором расчёт торопливо разворачивал ствол «МГ–34» в сторону моста. Их командир стоял у бруствера и что–то негромко втолковывал своим солдатам, указывая рукой то на пленных, то на лес.