Я стрелял, пока барабан не опустел. Тогда я подобрал с травы оброненную кем–то пехотную лопатку.
Разогнуться я не успел — на меня налетели сбоку и сбили с ног. Я неловко упал навзничь, ударившись затылком о землю. Попытался подняться, но вражина напрыгнул сверху и практически уселся на грудь. Его руки сомкнулись на моем горле. Я чувствовал запах чужого пота и чеснока.
Он давил как–то очень умело, словно делал это не в первый раз. Пережимал сонную и яремную артерии. В глазах потемнело.
Из последних сил я махнул лопаткой. Она внезапно вошла во что–то мягкое, как будто была заточена до бритвенной остроты. Враг взвыл. Хватка ослабла. Я тут же врезал еще раз. Снизу вверх, целясь в шею. И попал.
Немец замер. Его глаза расширились. Он смотрел на меня. Потом его рот приоткрылся и оттуда вытекла струйка слюны с кровью. Он обмяк.
Я сбросил его. Поднялся. Поле боя было усеяно серыми и зелеными фигурами.
Крики и матерщина затихли. Немцев перебили.
Я стоял, шатаясь. И тут получил хлопок по плечу.
Я обернулся. Рядом, тяжело дыша, стоял тот самый мужик с красными петлицами и скалил зубы в жуткой улыбке.
— Отличная работа, красноармеец Сошников! — гаркнул он. — Здорово ты их положил! Я представлю тебя к награде!
Он хлопнул меня еще раз и пошел дальше, поднимая бойцов, командуя оказывать помощь раненым, собирать оружие и боеприпасы.
А я стоял столбом.
Красноармеец? Он назвал меня красноармейцем?
Теплый летний ветер рассеял дым.
Я медленно, очень медленно обвел взглядом поле боя.
Четыре танка горели у кромки траншей. А перед ними лежали трупы. Много трупов. Солдаты в серой форме. Я подошел к одному. Всмотрелся. Наклонился.
Форма. Добротная. Серая ткань. На воротнике темно–зеленые петлицы. Ремень с тяжелой пряжкой. На пряжке надпись: «Gott mit uns». С нами Бог.
Немцы. Натуральные. Не «укропы» в натовском обмундировании. Не наемники.
Я поднял винтовку. «Маузер 98К». На клейме выгравировано: Waffenamt. И год выпуска — 1940.
Руки опустились.
Я смотрел на наших. Они были в старинных гимнастерках. Без бронежилетов, без разгрузок, без шевронов на рукавах, без липучек. Но смотрелись в своем обмундировании совершенно естественно, органично, не как ряженые
Осознание происходящего ударило под дых. Резко. Жестко. Больнее, чем прикладом.
Это не мой «укреп». Это не моя война. Это не мое время.
Как только схлынула горячка рукопашной, я обратил внимание на удивительную легкость во всем теле. Странную, пьянящую… Я стоял, слегка покачиваясь, среди трупов в серых мундирах, и вдруг осознал — ничего не болит. Совсем. Даже подвернутая лодыжка перестала беспокоить.