Окно выходило во двор. За ним — ноябрьская темень, фонарь на столбе, конус жёлтого света, в котором кружился мокрый снег — не настоящий ещё, ленивый, нерешительный. То ли дождь, то ли снег, то ли ни то ни другое. Москва не могла определиться. Батарея под подоконником грела, от неё тянуло сухим жаром, пахло пылью и горячим металлом.
Было начало первого ночи. Гостиница спала — или делала вид, что спит.
В закутке горел торшер — тусклый, с абажуром в цветочек, дававший ровно столько света, чтобы видеть бумагу и не видеть собственное отражение в тёмном окне. На диванчике, подобрав ноги и привалившись к подлокотнику, сидела Надежда Воронова, одна из «Каримовской Тройки» — в тренировочных штанах и растянутой футболке с надписью «Praha 85». Она склонилась над журнальным столиком и задумчиво жевала губу, глядя на чистую страницу общей тетради.
Напротив, в кресле, поджав одну ногу под себя, сидела Юля Синицына из «Стальных Птиц». Очки сдвинуты на лоб. Карандаш за ухом, второй — в пальцах.
— Ну нет. — сказала Юля Синицына: — обед-банкет — плохая рифма. Что обед, что банкет — приемы пищи. Я еще могу понять ужин-нужен. Ну или там «нужен-ужин». Слова разные, потребность и прием пищи. Вместе — потребность в приеме пищи.
— Обед — это повседневность. А банкет — праздник. — отзывается Надежда Воронова: — тоже разные понятия.
— Праздник. Праздник — это когда веселье и свобода. Скажем так — «протестуя против эксплуатации, дискриминации и деградации наша девушка ищет рацио среди кактусов депривации! Вперед через тернии стыда и осуждения шагает Евдокия как танк среди дней рождения!»
— Почему «дней рождения»? — задается вопросом Воронова.
— Потому что каждый день рождения означает год жизни. — терпеливо объясняет ей Юля: — то есть символизирует совершеннолетие Кривотяпкиной. Мне в прошлый раз Волокитина так усы накрутила из-за стиха про комсомол и оргии…
— Хм? А что если так — Евдокия! Тебе не страшно осуждение! Словно дева Революции, без обсуждения ты сорвала одежды… — Надя задумалась: — нет, не годится… одежды — надежды.
— Ассоциация с картиной Делакруа «Свобода на баррикадах» — это сильно. — кивает Юля, двигаясь ближе к столику и беря в руки карандаш: — это правильно. Символизирует. Сейчас… — она откидывается в кресле и декламирует, размахивая карандашом как дирижерской палочкой, —
— Свобода, равенство и братство лежат на смятых простынях,
свобода равенство и братство — кусают губы второпях!
От Евдокии к Марианне лежит прямой как рельсы путь
И сожалений дней, минувших упавшей деве не вернуть!