Девушки начали выходить из номера — молча, одна за другой. В коридоре было прохладно и тихо. Где-то внизу, в холле, тикали большие напольные часы. Лиля вышла последней. В дверях она обернулась — Курников уже сидел за столом, перебирая бумаги. Стопка паспортов лежала рядом с его локтем, аккуратная, ровная. Скучная и безнадежная, почти как он сам.
Номер 314 был на четверых — и по советским меркам это был практически люкс. Две широкие кровати, не двухъярусные нары, а нормальные, с деревянными спинками и пружинными матрасами, которые не скрипели при каждом движении. Постельное бельё — белоснежное, хрустящее, пахнущее чем-то цветочным. На каждой кровати — по два пухлых одеяла в пододеяльниках с вышитым логотипом гостиницы.
У окна — письменный стол из настоящего дерева, не из прессованных опилок, а из чего-то тёмного, полированного. На столе — настольная лампа с абажуром из матового стекла, пепельница, блокнот для записей с тем же логотипом и два карандаша, остро заточенных. Рядом — телефонный аппарат, бежевый, с крутящимся диском.
Шкаф — встроенный, с зеркальной дверцей во весь рост. Внутри — деревянные плечики, не проволочные, а настоящие, и даже пахло кедром. В углу — кресло, обитое тёмно-зелёным велюром, с подлокотниками и маленькой подушечкой.
Но главное — ванная. Отдельная. С дверью. С белой кафельной плиткой, большим зеркалом, раковиной на фаянсовой ножке и — невиданное дело — феном для волос, закреплённым на стене. И полотенца, пушистые, в три ряда на хромированной сушилке.
— Классно, тут фен есть! — Алёна Маслова стояла в дверях ванной. — Прямо в номере бесплатный фен! А вы видели маленькие кусочки мыла и маленькие зубные щетки! Знала бы, так свою паковать не стала бы.
— Это Прага, — сказала Маша Волокитина, раскладывая вещи в шкафу. — Заграница.
— Ты так говоришь, будто каждый день такое видишь. Я вот в первый раз… я мыло это мылить не буду, с собой заберу…
За окном — вечерние сумерки, живые и теплые: светились окна соседних домов, мерцали вывески магазинов, и где-то далеко, за крышами, золотились огни Пражского Града. Шторы — плотные, с подхватами, а тюль — тонкий, почти невесомый.
Лиля Бергштейн сидела на подоконнике — широком, как скамейка, обшитым чем-то мягким. Она прижалась лбом к стеклу и смотрела на город. Улица внизу была вымощена брусчаткой, фонари отбрасывали на неё мягкие жёлтые круги, а на углу виднелось кафе с красной маркизой и столиками на улице — пустыми сейчас, но всё равно такими европейскими, такими… настоящими.
— Смотрите, там кафе, — сказала она. — Прямо на улице столики стоят. Можно просто сесть и кофе пить. Представляете? Сидишь себе на мощеной улочке…