Теперь этот мудрый старик замолчал, глядя на себя в отражение. А затем повернулся к нему и едва выдавил:
— Борь… спасибо.
Глобальный кивнул и пошёл на кухню готовить человеческую еду, а не закуску. Пока жарилась колбаса с яичницей, да луком, пока строгались салаты и открывались консервы, Степаныч рядом на кухне сидел. Только не говорил уже ни слова. Он смотрел на свои пальцы и словно пытался понять, что произошло за последнее время.
Когда Боря перед ним сковороду с горячей едой поставил, да крышку открыл, Степаныч желток поддел вилкой, понюхал. И принялся уплетать за обе щёки. Со здоровым аппетитом. Так, как будто неделями ничего не ел.
«А может и не ел, только пил», — подсказал внутренний голос.
Боря и сам угостился, но больше на преподавателя смотрел. Тот похорошел от процедур, посвежел. И рубашка модная. Уже не страшный старик за столом, костерящий всех и вся на свете. А мужчина в самом расцвете сил, как сказал бы Карлсон Малышу.
Пока Борис пытался понять, кто теперь из них Малыш, а кто мужик с пропеллером, Степаныч вилку отложил и выдохнув долго, произнёс:
— Жена…
Боря так и застыл с полным ртом. Только что на лице человека была жизнь, как вновь исчезла. Ветром краски сдуло. Он словно вспомнил всё, что произошло. И это его не радовало.
Украдкой дожевав, Боря оставил старика наедине с этим моментом и отправился пылесосить, затем бегал по этажам на улицу выносить мусор в тапочках хозяина. А когда вернулся, Степаныч по-прежнему сидел на кухне и смотрел на вилку с подцепленным огурчиком. Ту банку с соленьями Боря в шкафу нашёл и открыл.
— Жена, — повторил он тихо. — Борь, нет её теперь. А я есть… Зачем?
Боря давно переоделся из формы в домашнее. То возясь с пылесосом, то со шваброй, то с посудой, он раз за разом проходил мимо старика. Но тот сидел неподвижно, как статуя. И раз за разом повторял одно и то же слово — «жена».
На десятом повторе, Боря не выдержал и сказал:
— Слушай, Степаныч, ну ты же нам постоянно говорил, что не любишь жену. Насмехался над ней ещё всегда. Шутки шутил. Костерил её же. Помнишь?
Уже не Степаныч, а Василий Степанович резко треснул по столу кулаком. И громогласно заявил:
— Я не любил? Да я её больше жизни любил! Все же ради неё, всё в дом. Цветы ей всегда и любимые конфеты. С печеньем шоколадным. Всегда к ней домой спешил. Ты что такое говоришь, Борис? Я же свою Аллочку больше всех на свете любил. Она у меня всю жизнь одна-единственная была. Золото-человек.
Боря вытер нос рукавом, присел рядом. Чудно было наблюдать трансформацию сексиста и женоненавистника в романтика и однолюба. Послушав ещё несколько минут о романтических моментах в жизни Степаныча, Глобальный снова вставил слово: