Глобальный намылил старика что называется «от рогов до копыт», пытаясь вместе с той грязью смыть и скверное настроение.
Но даже с зажмуренными от шампуня глазами, сплёвывая пену, Степаныч продолжал вещать, как народный рупор:
— Они же только ноют, как им плохо живётся. И несут какую-нибудь хуйню. То земля у них плоская, то партия недодала, то мать не долюбила. Им что тогда жилось херово, притесняли. Цензура, ага. Пидорасы красные. Всё такое. Что сейчас живётся ужасно. Свободы вроде много, а что с ней делать, не знают. По-прежнему кругом одни пидорасы, ага. Только уже трёхцветные. Или трёхполосные. Главное, что не радужные. Радуга теперь под запретом. Нельзя радугу народ, Борь.
Глобальный вытер старика насухо большим полотенцем, вернул в зал и усадил на диван. А затем принёс ножницы из ванной и принялся состригать ногти. Те превратились скорее в когти. Большие, жёлтые, толстые, как будто из обсидиана. Не стригутся, не рубятся. А как надавишь как следует — стреляют как пули и летают по всей комнате.
— Они нуждаются вроде как, а у самих ебала тоньше не становятся. И любовницы во внучки и любовники во внуки годятся. Так может и права та цензура была, когда такого блядства не позволяла? А теперь попробуй к таким на людях подойти. Сказать, что не правы и яйца выеденного не стоят. Охрана скрутит. Потому что что?
— Что? — на автомате спросил Глобальный.
— А потому, Борь, что правда им твоя нахуй не нужна. Своей много. Особой. Элитной. С короной на голове и алмазами в зубах, они всё поют и танцуют, смешат и выёбываются, как могут. А у меня ощущение, что смеются только над нами.
Боря вздохнул и принялся стричь старика. Космы мягких как пух волос полетели по комнате. Спереди уже не растут, а позади опустились ниже плеч. Хоть косички плети. Усы и борода давно слились в одно целое. Невольный цирюльник половину баллончика пены для бритья извёл, пока брил и состригал лишнее.
— А что же мы, рабочий класс? — продолжал говорить заросший старик. — А ничего, Борь. Ни-че-го. Вся страна как на нас держалась, так и держится. Потому что если нас на костре хотя бы подпалить, то всё встанет в тот же день. Всё, Борь. Так почему у них всё, а у нас ничего?
Три одноразовых бритвы рядом полегло, прежде чем на Глобального снова посмотрел не какой-то старик, а Василий Степанович. В чистой одежде, с лицом человека, а не слюнявого животного.
Боря даже его перед зеркалом поставил и сорвал с того зеркала покрывало. Немного толстоватый, скорее даже одутловатый, подтягивающий левую руку, баюкая её в правой, он всё же был тем самым Степанычем, который учил уму-разуму по жизни.