— Да, ответственный. Да, слушаюсь, но по большему счёту жалостливый я, — подтвердил Кишинидзе. — А то скажет ещё немка, что гостеприимство нам чуждо. А что потом люди там о нас подумают? Нам же всегда важно, что ТАМ о НАС думают ОНИ. Мы без этого спать не можем.
— Ой, Кишка, не уважаешь ты брак заморский, — вздохнул Боря, вещи в душ выбирая из сумки. — Внедрился по самый Берлин, а теперь лапшу мне на уши вешаешь. Ты давай это… отвечай… за последствия.
Арсен даже в лице изменился от негодования:
— Я не трогал её! Ну как… — тут он всё же почесал нос. — ТАК не трогал. А руками трогал, выходит.
— Ты мне мозги не делай. Трогал, не трогал. Не помнишь?
— Я просто рядом прилёг, чтобы согреть, — снова возразил Арсен шёпотом. — Одеяла не нашёл. Нет у вас тут ничего, кроме тоски. Как будто сантехники жили… честные.
Боря тут же уточнил, одеяло то под обоими приметив:
— А почему без трусов? Проветриваешь?
— Тело должно дышать! Да и… привычка! — вспылил Кишинидзе, закашлялся и вдруг понял, что грудь сжимает женскую, что приятно даже.
Во-первых, есть что сжимать. А во-вторых, действительно успокаивает. Даже протокол на Глобального составлять расхотелось. За клевету. А ещё — женщиной пахло, а не цыганами в камере. Уютно.
Кристина, не прекращая выделять флюиды с максимальной плотностью на квадратный метр, тут же заворочалась и задом заёрзала, устраиваясь поудобнее.
Арсен тут же заявил:
— Всё, Борь… походу начинается…
— Что начинается? — переспросил сантехник рефлекторно, уже прекрасно понимая, что не хочет знать ответ.
— Процесс… внедрения, — предупредил без пяти минут капитан. — Ты бы это… вышел, пока в свидетели не попал.
— Арсен!
— Да женюсь я! — уверил Кишинидзе, не переставая мять грудь.
— На ком? Она же замужем!
— По-католически — не считается. Разведу и женюсь по-нашему, как полагается! — уточнил Кишинидзе, действуя по формуле «бери, что даёт жизнь. Тем более — женское».
Кровать медленно, но верно, заскрипела. Боря закатил глаза и вышел из комнаты, закрыв дверь. Пусть сами разбираются.
«Не, а чего? Тоже вариант. Одной проблемой теперь меньше», — заявил внутренний голос: «Нам на службе всё равно не до баб будет. До конца месяца пусть доживают и потом хоть к чёрту на кулички отсюда катятся»!
Стасян скрипа не слушал. Он уже стоял перед зеркалом в коридоре, расчёсываясь и поправляя спецовку с таким видом, словно галстук в узел вязал. От щетины не избавился, станка под рукой не оказалось. Но уверенности на лице прибавилось. Приободрился.
— Не, ну а чё? Все идут. И я пойду, — бормотал он отражению. — Мужики мы или не мужики? Да, Борь?