— Ранчо? — удивился даже Боря. — Я думал, они только в Америке бывают.
— Думать не надо, надо точно знать, — хмыкнул брат по отцу. — Тут большая часть Германии малоэтажная, если что. Чуть от города удались и всё. Немцы на земле сидят среди полей. Или ты думал тут всё в заводах сплошных?
— Зачем сидят? — тупо повторил Глобальный.
— Как зачем? Коровок пасут. Захолустье, но ухоженное, — просветил брат. — Нормальный немец пока корову в четыре утра не подоит, и козла не погладит, к пяти из дому на работу не выедет. Или ты думал, что европейское благополучие даётся больше тем, кто к девяти в рабочий офис прибывает и по фиестам на обедах сидит? Нет, тех они в основном кормят. Дотациями. А сами пашут засветло, а к ужину без задних ног. Так что не думай. Проверяй.
— Да ничего я не думал! — возразил Боря. — Меня их распорядок дня не заботит.
Ему не до туризма теперь. Куда начальство прикажет, туда и проведёт водопровод. Под прикрытием людей в униформе. Но брат ждал ответа. Пришлось объяснять, сражаясь с головной болью:
— Короче, если вкратце, то Олаф в дурку лёг. Его либо как умственно уставшего от командировки обратно отправят, либо на манную кашу до конца дней посадят и пропишут у нас. Нам не жалко. В любом случае, договор рабочий аннулируется, походу. Вот ты и двигаешь домой… Радуйся, дурень. Мамку скоро обнимешь.
Тут Боря понял, что сам бы не против Наташку обнять. Но уже — нельзя. Уже почти женат. Плюс долг к Родине. Совсем некогда о Наташках думать получается.
Рома же задумался и приблизил камеру, почесав телефоном нос так, что на миг мелькнули мохнатые ноздри. Но процесс этот был не долгий. Вспомнив, что его всё ещё видят, вернул обычный ракурс и ответил:
— Боря, какой радуйся? Я же женат почти!
«Как совпало»! — хмыкнул внутренний голос.
— Так вези её к нам, на смотрины, — быстро сориентировался брат, на миг в коридор посмотрев. Не слушают ли? Добавил тише. — Походу, это уже традицией становится — немок русифицировать. Их же сами корни к нам тянут. История повторяется.
— Хочешь сказать, что Рюген наш? — вдруг изменился в лице братан, оглянулся даже. — Мы же все с Арткиды! Ну, Гиперборея, всё такое.
— Чего? — не понял Боря, менее инертный до теорий заговоров, выговоров и отдельных гипотез.
— Ну, ты про корни сказал, — объяснил уже Рома. — Берлин — это, конечно, «город бера». А медведи — это наше, исконное. Понимаешь? А Рюген — это Руян вроде как наш, а может и Буян. Тот по Пушкину точно — наш. Вот одно с другим и сопоставил.
— Хуй к носу ты сопоставил! — вспылил Боря, не готовый к таким откровениям по утру на гудящую голову. — Я тебе про русификацию, а не про охоту на рептилоидов! Ты с этой землей сначала разберись, тут всё наладь, потом о другой думай.