На этом вопросе Олаф застыл. Конечно, они пытались решить этот вопрос. «По-своему», одна «Вальпургиева ночь» чего стоила. Но мир как-то не понял и не принял, а потом и сами смирились.
Боря даже за плечи немца взял. Потряс, сочувствуя подобным мелочам жизни. Куда-то они там в своём равенстве не туда ушли, балансируя между фашизмом и человеколюбием, сочетая это с инквизицией и прочими крестовыми походами и концентрационными лагерями. Так, раскачиваясь туда-сюда и позабыли о самом человеке в своих вечных поисках райского сада с призывами прорываться на восток. Он же — «драх нах остен», о чём ещё в школе говорили. А запомнилось легко потому, что присутствовало слово «нах».
«Но под Москвой в сорок первом немцу ещё хуже было», — тут же напомнил внутренний голос Боре: «Так что пусть не жалуется и одевается, да и ты ветровку захвати поверх рабочего, а то вдруг продует»?
Вслух свои мысли Глобальный говорить не стал, дабы снова не ломать хрупкую картину европейского мира. Да, немец и зима — не союзники и даже не дружат. Но и знать о том, что коллега пока даже на зимнюю куртку не перешёл, Олафу рано.
Спасая же самого коллегу, Боря напарнику ушанку подарил. И тулуп с валенками батиными из гаража привёз сразу, чтобы до весны без потерь дожил иностранец. Тем набором Олаф на улице в последние дни с первым снегом и держался. А то придумал тоже — в ветровке и кроссовках приехал, и в шапочке спортивной толщиной в миллиметр, которая и от комаров никаких не защитит, не то, что от «белых мух». Не любит Сибирь таких беспечных. И ошибок им не прощает.
Лысенький, щуплый, к тридцати годам безумно похожий на мумию, Олаф всей своей мертвенной бледностью показывал, что вот-вот помрёт от климатической адаптации. Жизнь его, мол, к такому не готовила и температура ниже нуля по Цельсию ему противопоказана. Но жалеть иностранца было некогда. Старт отопительного сезона заставил скинуть шесть килограмм даже Борю, на теле которого ещё с техникума ничего лишнего не задерживалось, кроме случайной женской руки. Но запара такая, что даже не до женщин!
За последний месяц Глобальный так подсушился на беготне с трубами и батареями по лестнице, как не снилось ни одному спортсмену на «сушке». Всё лучше заседаний в бане и беге в гору с утяжелителями.
«Но Дарье о том лучше не говорить. Обидится», — напомнил внутренний голос: «К тому же приятно смотреть на неё сзади, когда приседает».
Осознав, что соскучился по спортсменке-блондинке больше, чем по сну, Боря даже разозлился на себя, буркнув:
— Олаф, не ной. Сотрудник попросил помочь.