— Орм, — бросил он, не оборачиваясь, — накорми его, дай воды, запри в погребе. Руки не развязывай. Караул двое, сменами.
Орм кивнул и увёл пленника, придерживая за шкирку с такой небрежной лёгкостью, с какой таскают котят, и мы остались одни, в тесной кладовой, среди бочек и связок полыни.
— Ты знал, — сказала я.
Коннол прислонился спиной к стене, скрестил руки на груди и посмотрел на меня. В серых глазах не было ни раскаяния, ни оправданий, только усталая, тяжёлая решимость человека, который готовился к этому разговору давно и знал, что лёгким он не будет.
— Не всё, — ответил он глухо. — Догадывался. Подозревал. Когда Орм нашёл меня и рассказал, что Бран захватил оба туата, я спрашивал себя: откуда у мелкого подонка вроде Брана хватило людей и наглости на такое? Бран был жестокий, но не умный. Жестокие и глупые не захватывают два туата разом, за ними всегда стоит кто-то поумнее.
— Торгил.
— Торгил, — подтвердил Коннол. — Он давно хотел эти земли. Ещё при моём отце приценивался, прощупывал, предлагал «союзы» и «совместные выпасы», а отец всякий раз отказывал, потому что знал: впусти северянина на свой луг, и через год луг станет его, а ты будешь пасти на нём его коров. Когда я уехал служить королю, а отец остался один, Торгил увидел возможность. Нашёл Брана, вложил ему в руки меч и пообещал: убери старого риага, и земли твои, а я прикрою.
Я слушала, и с каждым его словом что-то внутри меня, давно затвердевшее, покрытое коркой привычки и здравого смысла, начинало трескаться, как лёд на реке, когда его ломает весенняя вода. Бран не был самостоятельной фигурой. Бран был пешкой, тупым орудием в чужих руках, и весь тот ужас, через который я прошла — плен, рабство, ночи на гнилой соломе с золой на лице, смерти людей, которых я не успела спасти, — всё это было не случайностью, не капризом жестокого мира, а частью плана, задуманного хитрым, жадным человеком с маленькими глазками и бородой, заплетённой в косички, который сидел за моим столом, пил мой эль и хохотал, хлопая себя по коленям.
— А Сорша? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло, севше, будто я наглоталась дыма.
Коннол помедлил. Потёр переносицу, как делал всегда, когда подбирал слова, и заговорил медленнее, осторожнее:
— Сорша появилась в нашем туате за два года до гибели моего отца. Красивая, одинокая, рассказывала, что бежала от жестокого мужа откуда-то с юга. Отец из жалости приютил её, дал кров, еду. А она присмотрелась, обжилась и перебралась к Брану, который тогда ещё был просто воспитанником, приёмным сыном отца, ещё не поднявшим руку на своего господина. Я думаю, Киара… — он посмотрел мне в глаза, — я думаю, что Сорша была подсажена Торгилом задолго до переворота. Она пришла не от жестокого мужа. Она пришла от Торгила. Её задачей было найти слабое звено в доме моего отца, обработать его, вскружить голову, нашептать то, что нужно, и подтолкнуть в нужный момент. Бран был этим слабым звеном. Молодой, обиженный тем, что приёмный сын никогда не станет настоящим наследником, завидовавший мне, уехавшему к королю. Сорша нашла его обиду и вырастила из неё предательство.