— Поздравляю… — говорю сдавленно, почти не узнавая свой голос. — Со скорым пополнением.
Поднимаюсь. Пол слегка покачивается. Возвращаюсь к кухонной доске, где уже впиталась в дерево ароматная смесь из оливкового масла и трав. Протираю нож, как будто это имеет хоть какое-то значение.
Я не знаю, что делать. Не умею жить в этом «после».
— Вика, — слышу за спиной. Его голос стал ниже, мягче. — Я не хочу всё разрушить.
— А зачем тогда? — шепчу, не поворачиваясь.
Молча протыкаю мясо ножом. Раз. Два. Вставляю дольки чеснока. Словно ничего не происходит.
— Чтобы сохранить нас. Пока это ещё возможно…
Слова мужа, как заевшая пластинка, крутятся в голове снова и снова, болью разрезая мысль, пока та не начинает хрипеть.
Они уже не просто звучат — они гремят, расползаются эхом по комнате, отскакивая от стен, как рикошет.
Он был с другой женщиной.
И теперь она ждёт от него ребёнка.
От моего мужа.
Воздух в кухне стал вязким, как сироп, — липнет к коже, не даёт вдохнуть. Я будто стою не в своей квартире, а внутри чьего-то кошмара: кухонный стол, заваленный специями и мисками, кажется декорацией. Остатки света, пробивающегося сквозь шторы, окрашивают стены в приглушённый, почти болезненный янтарный оттенок.
Очень подходящая сцена для мелодрамы с фальшивыми слезами и переигранными монологами.
Только вот это не сериал. Это моя жизнь.
Я никогда не считала себя особенной. Не думала, что уж нас-то это не коснётся. Просто… с Олегом всё было по-другому. Или, может, я в это верила.
Он всегда заботился. Говорил, что я — его якорь, его воздух. Он умел быть рядом, даже на расстоянии. Эти видеозвонки по вечерам, когда мы молча варили ужин каждый у своей плиты, но с включённой камерой — это был наш ритуал. Такое маленькое, но тёплое мы.
И вот теперь это «мы» — рваная плёнка. Картинка дрожит, звук заикается. Всё, что казалось устойчивым, треснуло до основания.
Может, это и есть самая наивная иллюзия всех женщин — верить, что их любовь другая. Особенная. Не как у всех.
— Отложи уже это чёртово мясо и просто сядь, — прорычал Олег, и его голос, низкий, резкий, прорезал тишину, как нож хрустящий багет. Он схватил меня за локоть — грубо, но не жестоко. Просто хватка была полна нетерпения.
— Пусти, — прошептала я, отстраняясь. Моя ладонь, насквозь пропитанная специями, соскользнула по его безупречной белой рубашке, оставляя на ней пылающее пятно маринада — смесь куркумы и паприки. Как клеймо. Как шрам, который уже не отстираешь.
Лучше бы я дала ему пощёчину. Лучше бы закричала, швырнула что-нибудь. Но я не могу. Внутри — выжженное поле. Нет ни одной эмоции, которая готова драться.