— Вик, присядь. Нам надо поговорить, — голос Олега звучит глухо, почти безжизненно. Он стоит в проёме кухни, высокий, напряжённый, словно тень, сросшаяся со стеной.
Я не оборачиваюсь. На плите булькает соус, а из духовки идёт лёгкий запах розмарина и мяса. На деревянной столешнице разложены специи, чеснок, миска с маринадом. Хлопковая скатерть в цветочек — как с дачи. Тёплая, уютная. Та, что я берегла для особых случаев. Сегодня — как раз такой.
— Сейчас, буквально минуту, — бросаю я и тянусь за солью. Она застряла в донышке баночки, приходится встряхнуть.
— Я сказал — сядь, — голос звучит резче, и я вздрагиваю. Крупинки соли высыпаются мимо — тонким серебристым дождём рассыпаются по чистой столешнице.
Я поворачиваюсь. В тусклом свете лампы под потолком лицо Олега кажется чужим: тени под глазами, заострившиеся черты, напряжённый прищур. И… гнев? Усталость? Или что-то совсем другое?
Дом тих. Часы на стене тикают слишком громко. За окном редкий весенний дождь царапает стекло, и в темнеющем дворе отражаются блики от уличного фонаря. Обычно этот свет кажется уютным. Но не сейчас.
Я сажусь на табурет. Он прохладный — под обивкой дерево. Плита всё ещё работает, на сковородке тихо шкварчит. Мир не рухнул. Но всё внутри меня — уже да.
— Я тебя слушаю, — выдавливаю из себя, пытаясь изобразить улыбку, но губы словно деревянные.
— Я был с другой женщиной.
Слова врезаются в пространство, как ледяной клин. Всё вокруг замирает. Даже капли на окне будто прекращают своё медленное падение.
— И она ждёт ребёнка.
Раздаётся сигнал духовки. Мягкий, бытовой. Абсолютно неуместный. Он звучит, как таймер, запускающий процесс самоуничтожения. Тот самый, после которого не будет ни уюта, ни семейных вечеров, ни этого мяса в духовке.
Я не дышу. Не моргаю.
— От тебя?.. — губы шевелятся сами. Слова звучат чуждо. Даже не вопрос — скорее попытка приостановить падение.
— От меня, — в голосе безнадёжность и что-то близкое к вине. — Иначе зачем бы я стал тебе это говорить?
Лампа под потолком покачивается — кажется, от сквозняка. Или от меня. Мир будто накренился.
Я смотрю на него расфокусированным взглядом. Всё расплывается — стены, старый буфет в углу, чайник с кипящей водой. Даже голос мужа кажется далёким.
Молча качаю головой, как будто в этом движении — спасение.
— Скажешь что-нибудь?
Руки онемели. Только жгучая боль в ладонях возвращает меня в тело — я сжимала кулаки, вонзив ногти в кожу. На коже — полукружья. Красные, пульсирующие. Как клеймо.