— Значит, откроется здесь? — молодой, поразительно блёклой внешности человек в штатском заинтересованно осматривал обвитую толстыми кабелями металлическую арку.
— Если откроется… — буркнул недовольно Матвеев.
— Ну, Игорь Иванович! — профессор Воронцов возмущённо вскочил со стула. — Мы же сто раз обсуждали…
— Мы не обсуждали, — желчно ответил худой и нервный учёный, одетый в потасканный и не очень чистый лабораторный халат, — вы вещали, заткнувши уши…
— При всём уважении… — у профессора Воронцова халат был идеально бел, выглажен и накрахмален, а внешность настолько академическая, что так и просилась портретом в школьный кабинет физики, между Ньютоном и Кюри. — При всём уважении, товарищ Матвеев, но ваша позиция кажется мне недостаточно аргументированной. Пораженческой мне кажется ваша позиция!
— Товарищи, товарищи! — примирительно сказал директор ИТИ Лебедев, крупный широкоплечий мужчина с чёрной пиратской повязкой через левый глаз. — Все имели возможность выступить на совещании вчера, давайте не будем повторяться… Решение принято, правда, товарищ Куратор?
Человек в штатском внимательно посмотрел на учёных, помолчал, а потом уверенно кивнул.
— Принято, — сказал он жёстко. — Партия и правительство ждут от вас результата, товарищи учёные. В вашу установку вложены огромные народные средства, и пора уже показать, что вложены они не зря.
«Какой он всё-таки неприятный, — подумала Ольга, — вот всё вроде правильно говорит, а ощущение гадкое, как будто врёт».
Временно приставленная к Куратору сопровождающей от института, девушка откровенно тяготилась этой обязанностью. В первом отделе, где она работала помощницей, накопилась куча бумаг, требующих разбора, — к режиму секретности в Институте относились более чем серьёзно, — но прибывший из столицы слишком молодой для такого высокого поста функционер не отпускал её от себя целыми днями. В её положении это было утомительно физически и тяжело морально. Особенно после вчерашней безобразной сцены…
— Итак, — утверждающе сказал Куратор, — проход открывается здесь, в него пойдёт товарищ Курценко…
Все посмотрели на высокого блондина, одетого, как турист, — в сапогах, с рюкзаком, в полевой форме без знаков различия. На груди у него висела новенькая фотокамера «Ленинград», а за плечами — потёртый карабин Симонова. Среди белых халатов он выглядел вызывающе.
— Вы готовы, Андрей?
— Всегда готов! — отдал шутливый салют «турист».
— Почему он? — спросил у Ольги шёпотом Мигель, жгучий брюнет, дитя испанской революции, один из немногих допущенных к Установке мэнээсов. Вообще-то, его звали Хулио Мигель, но он, по понятным причинам, предпочитал представляться вторым именем.