— В смысле?
Зелёный закатил глаза и шумно вздохнул.
— Ну, вот приехал ты туда такой красивый, на моей, к слову, машине. И дальше-то что? Тебе там их вручат, перевязав ленточкой, и платочком вслед помашут?
— Не знаю…
— Ну да, об этом ты будешь думать, когда найдёшь, верно?
— Как-то так…
— Ну и дурак.
Я пожал плечами — возразить мне было, по сути, нечего. Добраться до маркера, посмотреть, что там, дальше — по обстоятельствам. Я понимаю, что это «посмотреть» может плохо кончиться, но других идей нет.
— И ты хочешь, чтобы я оставил у себя этих двух, — он показал на Настю с Эли, — пока ты там будешь самоубиваться. А поскольку самоубьешься ты, в отличие от остальных твоих достижений, успешно, то я должен буду кормить их остаток дней своих, так?
— И ещё машину починить, — кивнул я, — а то не доеду.
— Вот ты пиздец наглый… Но тупой.
— А ты — вежливый и тактичный.
— Зато честный.
Вот и поговорили.
— И даже не думай, что я устрою акт публичного героизма на брудершафт и поеду с тобой, — сказал он чуть позже, когда мы валялись в шезлонгах, глядя, как плещутся в прибое Настя и Эли. — Мои обязательства перед Человечеством ограничены строго рамками моей семьи. Машина ладно, чёрт с ней, с машиной. Если уж я её тому мутному мудозвону отдал, Андрею, то чего там теперь жалеть. С Настей и этой, как её…
Он недвусмысленно обрисовал руками в воздухе нечто вроде гитарного силуэта.
— Эли.
— Да. С ней. Что-то можно придумать. Сложно и геморно, скажу честно, но это лучше, чем ты их угробишь. Натурализую как-то дома, ещё не знаю как, но придумаю. Здесь их держать нельзя, рыжая твоя сообразит рано или поздно. А ружьё у неё, небось, не последнее было.
— А нельзя их… ну, временно… в Альтерион? Как тех беженцев.
Сергей резко помрачнел.
— Можно… — сказал он нехотя. — Но это билет в один конец. Им, — он показал на купающихся, — будет там неплохо. Но тебе их потом в лучшем случае через забор покажут. В бинокль. Что к альтери попало — то пропало.
— Так у тебя с ними проблемы? — догадался я.
— Или у них со мной. Не бери в голову.
В голосе у него было что-то такое, от чего я вздрогнул. Вспомнил, как меняется этот не злой, в сущности, человек, когда что-то угрожает его семье.
— А там, на Родине — что там сейчас?
— Да, в сущности, то же, что и всегда, — вздохнул он. — Что-то получше, что-то похуже. Сильно больше контроля, капельку меньше бардака, международная обстановка сложная, но когда она была простой? Не праздник, но жить можно.
— А не боишься засветиться?
— Поздно, блядь, бояться… — резко сказал он.
— И как ты теперь?