И тут я услышал вой. Волчий вой с улицы. Лариэль вздрогнула, сделала шаг назад.
— Эй, — позвал я её, — Не волнуйся, я не дам никого из вас в обиду, — пообещал я.
— Я постараюсь, — сказала она, словно кто-то другой создал тот огненный ад, отправил в воздух толпу бандитов и повалил двух огров.
— Теперь время соуса, — сказал я, — Но для начала сделаем горчицу.
Я взял луковицу и быстро нарезал мелким кубиком, то же проделал с зубчиком чеснока.
— Дурк! — позвал вновь я.
— А? — уже с подозрением отозвался он.
— Принеси вина, одного бокала будет достаточно.
— Угу.
А я тем временем добавил немного топлёного масла в кастрюльку и начал обжаривать лук и чеснок.
— По классике, в дижонской горчице используется сырой лук и чеснок. Но я считаю преступлением не раскрыть их сладость. Надеюсь, французы меня простят, — рассказывал я Лариэль, а позади оказался бокал с вином, и орк поразительно быстро исчез, чтоб ненароком я опять не влез в его запасы, — Теперь добавим вино, доведём до кипения и дальше будем уваривать. Где-то на четверть.
Лариэль с умным видом впитывала каждое моё слово.
— Хрю! — услышал я позади.
Обернулся, а в кухню входит уважаемый дон Фунтик, с таким видом, будто это он тут шеф. А за ним Мишка.
— Я всё! — бросил мальчишка.
Вот, другое дело. Теперь он был похож на обычного мальчишку, пусть и худого, да и с медвежьими ушами. Подстричь, откормить и приодеть — сойдёт за вполне приличного мальчишку, лицо миловидное, в будущем от девок отбоя не будет.
— Последи за вином, — указал я Лариэль, — Пойду Мишку переодену.
Я отправился с мальцом наверх, к себе в комнату. Там зарылся в чемоданы, даже подумал, что надо бы уже их распаковать. А над ухом всё бурчал Призрак, за такое отношение с его дорогими блузами, камзолами и прочей лабудой. Сам я к одежде был абсолютно равнодушен. Умение готовить и так прекрасный путь к сердцу любой женщины. Да и чего лукавить, к сердцу мужика тоже.
— Ну вроде пойдёт, — посмотрел я на парнишку в длинной рубашке, подвязанной кожаным ремнём. Рукава закатали, и вполне себе, — Так, снимай лапти, найдём тебе обувь получше, — сказал я.
— И обувь есть? — удивился он.
— У меня нет, конечно, подходящей, а вот у гоблинов вполне может быть. У полуросликов нога-то огромная, а у зелёных малюсенькая.
Мы отправились вниз, я посадил Мишку на шею, чтоб ноги не пачкал. Когда выходили на улицу, он спросил.
— А почему вы так заботитесь обо мне? Выкупили, одели… — я почувствовал, как он тихо заплакал.
— Потому что в тот момент я мог это сделать. Вот и всё, — ответил я, не пытаясь успокоить его, — Ты не должен считать это чем-то особенным. Но если захочешь отплатить, просто когда-нибудь сделай подобное для какого-нибудь другого ребёнка. Ты не сможешь помочь всем, но если хоть одному — этого уже будет достаточно. Может тогда, через многие годы, мир станет лучше.