Оба откусили одновременно, а в следующий миг их лица изменились, будто по волшебству. Кузнец замер с набитым ртом, мельник закрыл глаза. Они пытались казаться невозмутимыми, но получалось плохо. Остальные поглядывали на них полными понимания взглядами. А еще с лёгкой светлой завистью. Им явно хотелось добавки, и не беда что порции были огромными.
Пётр прекрасно всё видел и ещё больше злился. Его тут судить собрались, а этот Николай даже из его беды получил выгоду. Скулы Петра заострились, пальцы сжались в кулаки.
Я следил за ним со стороны: все эмоции читались, на его лице будто в открытой книге.
Из угла, с сенника, послышалось ворчание Тихона.
Николай перед собранием хотел усадить бортника за стол со всеми, но тот отказался: мол, ему и здесь хорошо. Рядом с Тихоном устроилась Глафира. Она застеснялась старосту с женой, но и уходить не захотела — любопытно ведь! Вот и осталась при раненом.
Сергей поднялся. Зал моментально затих.
— Собрались мы сегодня обсудить твою дальнейшую судьбу, Пётр, — начал староста. — Тебя обвиняют в недостойных поступках. Ты долгое время мешал Николаю работать. Друзей подговаривал не продавать ему товары, не помогать и всячески игнорировать.
— Мало ли, что говорят, — нервно отмахнулся Пётр. — Собака лает, ветер носит.
Люди зароптали.
Староста побагровел:
— Я, выходит, тоже собака?
Такого вопроса Пётр явно не ожидал. Он шумно сглотнул:
— Я такого не говорил, — Пётр даже отступил на полшага.
— Так ты признаёшь свою вину?
— А что мне тут признавать? Я никому не мешал. Если кто с Николаем не хотел дело иметь, так он пусть и отдувается.
Ропот нарастал. Похоже, не только у плотника и гончара Пётр пороги обивал.
— Недостойно это, Пётр! — вскочил Гаврила. — Ты ведь сколько мне говорил, что негоже чужаков поддерживать! А тут, выходит, ты сам хуже любого чужака себя ведёшь! Свою же злобу на нас решил перевесить.
— Верно Гаврила говорит! — воскликнул Сидор.
— Ты и ко мне приходил, — заявил мельник, прожевав шаурму. — Да только я тебя послал в лес. Погулять, да голову проветрить. Видимо, не помогло.
Николай сидел спокойно, беззлобно глядя на Петра. Пётр, в свою очередь, смотреть на Николая не решался. Глаза его бегали по залу, цепляясь за знакомые лица и не находя опоры.
— Значит, вину свою не признаёшь, — хмуро заявил староста. — Ещё и народ честной решил обвинить. Раз так, судить тебя строже придётся.
— Да все знают, что ты против Николая смуту разводил, — бросил кузнец Илья. — Чего ты теперь отнекиваешься?
Вдруг встал сам Николай.
— Пётр, одумайся. Ты ведь сейчас друзей предаёшь. Тех, кто тебя даже в недобром деле поддержал. Я то, может, тебе и чужак. А они нет. Они сегодня приходили ко мне и просили, чтобы не строго тебя судили. — Николай помолчал. — Ты о будущем подумай. Как жить будешь — изгоем в родной деревне или как прежде, среди своих? Я ведь с тобой не враждую, даже понять тебя могу. А вот друзей предавать, это дело последнее.