Я люблю этого наглого рыжего кота. Я люблю все, что с ней связано.
– Хорошо. Дома.
Вечер тянется медленно. Я слежу за ней украдкой, стараясь не показывать беспокойства. Она работает, как обычно: профессионально, собранно, с полной отдачей. Но я вижу, как она иногда замирает, положив руку на живот. Как ее взгляд становится задумчивым, направленным куда-то внутрь.
Что-то происходит. Что-то, о чем она боится сказать. Страх, холодный, знакомый шевелится внутри. Что, если она больна? Что, если что-то серьезное? Что, если я снова потеряю…
Нет. Не думать об этом. Не сейчас.
Мы уезжаем около полуночи. В машине Дина молчит, смотрит в окно на проплывающие мимо огни города. Я держу ее за руку, просто держу, не спрашивая, не давя. Она сама скажет, когда будет готова.
Квартира встречает нас мяуканьем Кадра и тишиной. Дина снимает кроссовки, проходит в гостиную и останавливается у стены, на которой висят два портрета.
Я помню, как она повесила их в первый день после переезда. Два черно-белых снимка в простых рамках. На первом – я на свадьбе Ани год назад. Взгляд в сторону, каменное лицо, пустота в глазах. Под ним ее почерком написано: «Человек, который разучился».
На втором – тоже я, но другой. Снимок сделан несколько месяцев назад на набережной, когда мы гуляли вечером. Я смеюсь, по-настоящему смеюсь над тем, что она сказала. Глаза живые, лицо открытое. Под фотографией написано: «Человек, который учится заново».
– Дина. Что происходит?
Она не оборачивается. Стоит, глядя на портреты, и ее плечи слегка вздрагивают.
– Я не знаю, как сказать.
– Просто скажи.
– Это не так просто.
– Ты больна?
Она резко оборачивается. В ее глазах удивление, потом понимание, потом что-то мягкое и теплое.
– Нет, – говорит она. – Нет, Никита, я не больна. Я…
Замолкает. Подходит ко мне, берет мою руку и кладет себе на живот. Просто кладет и смотрит мне в глаза. Я не понимаю. Секунду, две, три – не понимаю. А потом – понимаю.
– Ты…
– Да.
– Ты беременна?
– Восемь недель.
Восемь недель. Как тогда. Как с Лизой. Восемь недель, срок, на котором она погибла вместе с нашим ребенком. Дина что-то замечает на моем лице, и ее глаза наполняются страхом.
– Никита? Ты… ты не рад?
Не рад?
Я падаю на колени. Прямо здесь, посреди гостиной, перед женщиной, которая носит моего ребенка. Обнимаю за талию, прижимаюсь лицом к животу, еще плоскому, еще не изменившемуся и чувствую, как что-то горячее катится по щекам.
Слезы. Я плачу. Впервые за годы – плачу. Не от боли, не от потери. От счастья. От невозможного, невероятного, незаслуженного счастья.