Я поймала этот момент. И другой, когда он смотрел на молодоженов, и в его глазах было столько боли, что хотелось отвернуться. Но я не отвернулась. Я сняла.
А потом – удалила.
При нем, как обещала. Но образ остался. В голове, под веками, в кончиках пальцев. Я помню каждую линию того кадра. Свет, тень, угол. Его лицо, пойманное в момент абсолютной уязвимости.
«Я бы тоже не удалил»
Он знал. Как-то знал, что я сохранила снимок. Может, видел по глазам, может, почувствовал. Этот человек замечает больше, чем показывает. Как я. Два хищника, которые узнали друг друга.
Трясу головой. Хватит.
Закрываю браузер. Встаю, иду в ванную. Горячая вода льется на плечи, смывает усталость, чужие духи, запах шампанского. Стою под струей и думаю: забудь. Завтра будет новый заказ, новые лица, новые чужие праздники. Он останется в прошлом, как и странный разговор, темные глаза, фраза, которую не надо было произносить.
Забудь.
Но когда я вытираюсь и смотрю в запотевшее зеркало, мне кажется, что я вижу его отражение за своим плечом. Наваждение.
Иду в спальню. Кадр уже лежит на подушке – на моей половине, естественно, ложусь рядом, закрываю глаза. Сон не идет.
Лежу в темноте и перебираю воспоминания, как четки. Последние пять лет – после Павла. Работа, работа, работа. Редкие выходные. Поездка к отцу, когда он еще был жив. Похороны. Год траура. Снова работа.
Где в этой цепочке мог появиться Никита Волжин?
Нигде. И все же… Образ всплывает внезапно.
Не целиком – фрагмент. Его спина в темном пальто, широкие плечи, наклон головы. Он стоит у окна, смотрит на что-то внизу. Я прохожу мимо, случайно поднимаю глаза, вижу его профиль.
Где это было? Больница. Сердце пропускает удар.
Больница. Три года назад. Я приезжала к отцу, он лежал в онкологии, последние недели перед концом. Шла по коридору, искала кофейный автомат. И видела мужчину у окна, неподвижного, как статуя. Он не обернулся, но я запомнила его спину, его неподвижность, его тишину.
Тогда я подумала: человек, который ждет плохих новостей. Или уже получил. Это был он?
Я не уверена. Не могу быть уверена, прошло три года, я видела только спину, только профиль. Но что-то внутри говорит: да. Это был он. Он стоял у того окна, а где-то в палатах его жена умирала или уже умерла, и он не знал, куда деть руки, куда деть себя.
Как я. В тот день мне позвонили в три часа утра. «Ваш отец скончался. Приносим соболезнования». Я не плакала. Просто сидела на кухне до рассвета и смотрела в стену. Кадр терся о мои ноги, мяукал, требовал внимания. А я не могла пошевелиться.