«Курочкин Алексей Николаевич».
Я так и замер на месте. Кто это вообще такой?
В мозгу снова довольно резко щелкнуло, как будто кто-то передернул затвор очень старого, видавшего виды автомата. Воспоминание ударило под дых, полностью выбив весь воздух из лёгких.
Чёрный, очень едкий дым. Сладковатый, немного тошнотворный запах горелого пластика. Я — то есть Гена — медленно ползу по полу гаража, кое-как закрывая лицо мокрой тряпкой. Жар просто невыносимый. «Лёха! Лёха, ты где, мать твою!» — ору я, но голоса нет, лишь хрип. В небольшой подсобке, за тяжёлой железной дверью, стоит тишина.
Меня согнуло пополам прямо посреди комнаты. Руки затряслись так, что бумага зашуршала неожиданно громко.
В груди постепенно развернулась тёмная, бездонная яма, словно бездна. Это была не моя эмоция. Это было наследство. Чужая вина медленно поднялась из самых тёмных глубин подсознания Гены, добротно затопив меня с головой. Она была физической, тяжёлой — свинцовой жижей, которая незаметно заливала горло, не давая нормально дышать.
Лёха. Двадцать пять лет. У него жена с маленьким ребенком осталась. Он просто поругался с ней и пришёл ночевать в сервис. А проводку замкнуло.
«Я убил его», — эта мысль довольно настойчиво билась в голове Гены восемь месяцев подряд. Каждый день. Каждую ночь, когда он медленно смотрел в потолок, не в силах уснуть.
— Твою мать… — прохрипел я, тяжело оседая на диван. Пружина без преувеличения болезненно впилась в бедро, но я этого так и не заметил.
Я сделал глубокий, очень медленный вдох, пытаясь постепенно отделиться от этого очень чуждого чувства. Я — Макс Викторов. Я не сжигал этот гараж. Я не нанимал этого парня без какого-либо оформления. Это вообще не моя вина!
Но тело в настоящее время считало иначе. Мышечная память довольно крепко хранила этот ужас. Небольшой спазм в диафрагме, тёмный холод в кончиках пальцев, тошнота, медленно подкатывающая к горлу при любой мысли об огне. Жить в чужом теле — это очень похоже на то, чтобы носить чужое, совершенно грязное бельё. Только вывернуть его нельзя. Оно внутри. Оно крепко пришито к мясу.
Я с трудом поднялся и побрёл в ванную. Мне обязательно нужно было смыть с себя этот липкий, тяжёлый морок.
Ванная комната встретила меня отколотой плиткой и ядрёно ржавыми, тёмными потеками на эмали. Зеркало над раковиной было очень мутным, внизу знатно почернело от постоянной сырости.
Я медленно скинул одежду. Фуктолка воняла кислым щавелевым потом. Джинсы чуть ли не стояли колом от грязи. Тут же абсолютно без раздумий забросил всё это в стиралку.