Она посмотрела на меня долгим и внимательным взглядом.
— Вы странный таксист, Геннадий.
— Какой есть. Жизнь потрепала.
— Спасибо, что развернулись.
— Простите, но иначе не мог. Не люблю, когда мародеры чувствуют себя хозяевами.
Дом тринадцать дробь семь по Остоженке вырос перед нами элитной громадиной. Охрана, шлагбаум, подземный паркинг — весь набор московского люкса.
Я притормозил у ворот.
Шлагбаум взмыл вверх плавно и бесшумно, повинуясь кивку охранника, увидевшего номер машины в приложении пропуска. Я вкатил «Шкоду» во двор, где каждый квадратный метр асфальта стоил дороже, чем квартира в Серпухове, которую я снимал вместе с мебелью и мной в придачу.
Остоженка, тринадцать дробь семь.
Дом старой постройки, отреставрированный с тем ненавязчивым шиком, который доступен только очень большим деньгам. Здесь не было кричащей лепнины или золотых вензелей. Только благородный серый камень, кованые решетки на балконах и тишина. Та особенная, густая тишина центра, которую нельзя купить, можно только унаследовать или арендовать за астрономическую сумму.
Я заглушил мотор.
В салоне повисло молчание. Двигатель остывал, тихо потрескивая, а моя пассажирка не шевелилась.
Валерия сидела, не касаясь спинки сиденья, словно боялась испачкаться или расслабиться. Её рука лежала на ручке двери, пальцы побелели от напряжения, но она не нажимала на рычаг.
Интерфейс показывал мне, что происходит у неё внутри.
Шторм утих. Но на его место пришел мертвый штиль перед цунами. Холодный и серовато-стальной туман НЕРЕШИТЕЛЬНОСТИ.
Она смотрела на подъезд. На эти дубовые двери с латунными вставками. И видела за ними не свой дом, а вражеский дот, где засел пулеметчик. Где её сейчас будут унижать самим фактом присутствия другой женщины. Где её вещи трогают чужие руки. Где её запах вытесняют дешёвыми духами молоденькой пиарщицы.
Она боялась зайти туда и увидеть крах своей жизни воочию. Одно дело знать, другое — смотреть.
Я видел, как дрогнул уголок её губ. Она собиралась сказать: «Поехали отсюда». Или: «Отвезите меня в гостиницу».
Я не мог этого допустить.
Если она сейчас уедет, она проиграет. Не квартиру, черт с ней, с недвижимостью. Она проиграет себя. Свой статус. Своё право смотреть в зеркало и видеть там королеву, а не побитую собаку.
Я повернулся к ней вполоборота.
— Валерия.
Она вздрогнула, медленно переводя взгляд на меня. В глазах стоял лед, но он был тонким, готовым треснуть.
Я говорил не как таксист. Я говорил как тот, кем был раньше — как человек, который брал города и корпорации без единого выстрела, просто ломая волю оппонента на переговорах.