— Дальше.
— Второй этаж я бы частично обшила деревом, чтобы убрать ощущение “каменной коробки”. И добавила бы асимметрию по окнам — не хаотично, а чтобы работала на внутреннюю функцию. Сейчас фасад красивый, но без характера.
Он молчал.
Слушал.
Я чувствовала его близость всем телом и от этого злилась на себя ещё сильнее. Почему я вообще замечаю, как близко его плечо? Почему мне не всё равно, что он видит, как у меня подрагивают ресницы?
— Здесь, — я перевернула лист, — можно раскрыть угол остеклением и продлить террасу. Тогда изнутри будет ощущение леса, а не только вида на участок. Дом должен разговаривать с местом, а не спорить с ним.
Тишина.
Я рискнула поднять глаза.
Он смотрел не на лист.
На меня.
Так пристально, что внутри всё качнулось.
— Кто вам это говорил? — спросил он.
— Что?
— Про дом, который разговаривает с местом.
— Никто. Я сама так думаю.
— Хорошо думаете.
Это прозвучало без улыбки. Без похвалы ради вежливости. Серьёзно.
И именно поэтому ударило сильнее.
Он выпрямился, взял эскизы, просмотрел ещё раз уже молча.
— Вика.
— Да, Артём Сергеевич?
— Оставьте Еву сегодня у нас до конца дня. И дайте ей доступ к материалам по “Соснам”.
— Хорошо.
Он повернулся ко мне:
— Завтра покажете доработанную концепцию. Если не испугаетесь объёма.
Я вскинула подбородок.
— Не испугаюсь.
— Увидим.
Он ушёл.
А я ещё секунды три сидела неподвижно, глядя в пустоту.
Потом Вика плюхнулась на край соседнего стола и присвистнула.
— Ну ты даёшь.
— Что?
— Он редко так цепляется за новичков.
— В смысле “цепляется”?
— В рабочем, Ланская, в рабочем, — расхохоталась она. — Не красней. Хотя, знаешь… тебе идёт.
Я отвернулась к окну, но было поздно — щеки уже горели.
Весь день пролетел в каком-то лихорадочном тумане. Мне приносили документы, ссылки, старые визуализации, я сверялась, чертила, исправляла, спорила сама с собой, снова переделывала. Несколько раз Артём проходил через отдел, и каждый раз я чувствовала это кожей прежде, чем слышала его голос.
Он ни разу больше не обратился ко мне напрямую.
Но каждый раз замечал.
Иногда мне казалось, что это я придумала. Что нельзя физически чувствовать чужой взгляд, если человек даже не касается тебя. Но я чувствовала. И от этого с каждой минутой становилось всё труднее держать лицо спокойным.
К шести вечера отдел начал пустеть. Кто-то прощался, кто-то спешил на встречи, кто-то устало ругался из-за сорванных сроков. Я осталась за столом одна из последних. Глаза уже болели от экрана и мелких правок, поясница ныла, а в желудке тянуло от голода — с утра я выпила только кофе и съела яблоко на бегу.