В этом человеке мне всё было знакомо: его каждый изгиб, провал, линия. Я с закрытыми глазами могла бы воспроизвести их на холсте. Но вместе с тем передо мной стоял человек, на которого теперь я смотрела по-новому. На изгибы его фигуры, линии и черты лица… С опаской и настороженностью. С гребаным страхом и ненавистью я смотрела на человека, фамилию которого я проклинала чуть ли ни каждый день своей сознательной жизни.
Холодное, падающее освещение и тени от ресниц и нависших бровей на лице Кирилла делали его выражение мрачным и пугающим. Ровно таким же, как его обещания в нашей переписке — пугающие.
Я в самом деле больше не знала этого человека. Кто он, что он… Только голая уверенность в том, что способен воплотить в реальность каждое слово из сообщений.
Создавать еще больше хлопот для приютившей меня Джеммы я не хотела.
Я здесь, потому что готова посмотреть безобразному прошлому в лицо. Хоть это и чертовски сложно, ведь чувства… эти губительные чувства, чёртову любовь, — их по щелчку, по приказу из сердца не выбросишь.
Я смотрю на слабый оранжевый огонек сигареты, выброшенной на асфальт. Смотрю на его едва заметное мерцание, когда останавливаюсь в паре метров от Кирилла.
Я знала, что он рассматривал меня, и под этим взглядом я ощущала себя мишенью в пустом, выжженном поле, где даже спрятаться негде.
— Сядем в машину? — его голос жесткий и твердый.
Я не рассчитывала, что Кирилл нашел меня для того, чтобы упасть передо мной на колени, но его тон — командный, грубый, уверенный… да, черт возьми, самоуверенный, словно это я забыла о себе рассказать и представиться, кто на самом деле я такая. Я, а не он! Этот тон… он взбесил!
— Нет, — я вскинула лицо. — Ты требовал, чтобы я вышла? Я вышла, но в машину с тобой не сяду. Если тебе еще есть что сказать, можешь сделать это прямо здесь и сейчас.
Дрожь по телу запустила предательскую вибрацию в моем голосе.
Кирилл усмехнулся.
— Типа другого шанса не будет, да? — он полез в карман брюк, достал начатую пачку сигарет и, чиркнув зажигалкой, прикурил.
Мои внутренности в животе скрутило в узел, потому что от этих быстрых, рваных, резких движений повеяло обреченностью. Для нас обоих.
Меня не должны волновать его чувства. Не должны.
То, что рукава его идеальной рубашки так неидеально и небрежно подвёрнуты до локтя. То, что из-под ремня брюк торчал ее край. Что его волосы в ужасном беспорядке, словно он много раз неосознанно водил по ним руками. То, что он курил одну за одной — всё это не должно меня волновать, но мое сердце мучительно больно сжалось.