Обессиленные, тяжело дышащие, покрытые испариной, мы перевернулись на бок, распутываясь и сплетаясь потными телами в нормальные объятия. Я прижал ее спиной к своей груди, зарываясь носом в ее волосы, пахнущие цветочными духами и сексом. Моя Злата. Моя будущая жена. Мой единственный якорь в этом мире. И я перегрызу глотку любому, кто посмеет нарушить наше с ней счастье.
Злата
Судебный процесс тянулся мучительно долго, вытягивая из нас все жилы. Зал заседаний казался тесной, серой бетонной коробкой, из которой кто-то безжалостно выкачал весь кислород. Я сидела на жесткой, покрытой лаком деревянной скамье, до побеления костяшек вцепившись в горячую руку Егора, и не отрывала тяжелого взгляда от стеклянного «аквариума», в котором сидел Макс.
Он выглядел совершенно отрешенным. Смотрел в одну невидимую точку перед собой, словно всё происходящее вокруг — монотонное зачитывание протоколов, обвинительные речи прокурора и сухие аргументы защитника — его абсолютно не касалось. Адвокат, которого за сумасшедшие деньги нанял Виктор, действительно оказался профессионалом высшего класса, акулой в своем деле. Он буквально зубами выгрызал каждый смягчающий фактор: идеальные характеристики из гимназии, капитанство в футбольной команде, полное отсутствие приводов в полицию, кристально чистое прошлое. А главное — состояние сильного душевного волнения, глубокого аффекта, в котором находился Макс во время драки у оврага, когда Череп с грязной ухмылкой вывалил на него страшную правду о гибели Риты.
Прокурор же требовал для него максимального срока в колонии общего режима, методично давя на тяжесть преступления. Каждое его слово, лязгающее металлом, било по нашим натянутым нервам, как удар хлыста. Лейла, сидевшая по другую сторону от меня, тихо, беспрерывно плакала, спрятав лицо в дрожащих ладонях. Я чувствовала, как содрогаются её хрупкие плечи.
И вот, судья в черной мантии встал. Его голос разнесся по притихшему залу гулким, приговорным эхом:
— Суд постановил: признать виновным… назначить наказание в виде пяти лет лишения свободы с отбыванием срока в специальной воспитательной колонии, с обязательным прохождением курса глубокой психологической реабилитации…
Пять лет.
Это было много. Безумно, катастрофически много для парня, чья настоящая жизнь только-только начиналась. Но в то же время это было гораздо лучше того кромешного, ломающего людей ада взрослой зоны, который грозил ему изначально. Там, в спецколонии, у него был реальный шанс не сломаться окончательно, шанс на досрочное освобождение и нормальную, квалифицированную работу с психологами, которые помогут ему пережить смерть сестры и свой собственный срыв.