Я подался вперед, опираясь локтями о холодный металл стола, сокращая расстояние между нами.
— Заканчивай этот блядский, низкосортный цирк, Макс, — процедил я, глядя ему прямо в изможденное лицо. — Лейла места себе не находит. Она плачет каждый божий день, обрывает телефоны, обивает пороги адвокатов, пытаясь договориться хоть на минуту свидания с тобой, изводит себя, а ты строишь из себя бесчувственного куска дерьма.
— Да мне плевать на нее! Пусть живет своей жизнью и найдет себе нормального! — огрызнулся он, дернув плечом, но голос дрогнул.
Но его глаза выдавали его с потрохами. В этих запавших, потемневших от боли глазах плескалась такая концентрированная, животная мука и откровенная, наспех сшитая ложь, что в ней можно было захлебнуться. Он играл роль, и играл её из последних, иссякающих сил.
Меня прорвало. Я вскочил с металлического стула, с силой ударив ладонями по столешнице так, что звук эхом отскочил от стен.
— Знаешь что?! Ты реально ублюдок, Беркут! — жестко, хлестко, не стесняясь в выражениях, рявкнул я. — Она не заслуживает такого скотского, трусливого отношения. Ни капли! Раз ты такой гордый мученик, хуй с тобой. Сиди тут и гний в своей жертвенности. Пусть Лейла лучше встретит нормального, живого парня, который не будет вытирать об нее ноги и строить из себя героя дешевой драмы. Кстати, там уже какой-то смазливый ухажер из двенадцатой школы вокруг нее трется. Провожает до дома, цветы таскает, в кафе водит, слезы вытирает, утешает, пока ты тут гниешь в своей гордыне. И правильно делает! Жизнь-то продолжается, Макс!
Я бил по самому больному, без анестезии ковырял его открытые раны, надеясь пробить эту дебильную броню. Макс резко опустил голову. Я видел, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулаки на столе так, что проступили вены. Его острые плечи напряглись, готовые к прыжку. Я ждал вспышки гнева. Ждал, что он сейчас взорвется, перепрыгнет через стол и кинется на меня с кулаками, защищая свое, доказывая, что он еще жив.
Но вышло иначе. Страшнее.
Макс медленно поднял голову. В его глазах не было злости, только абсолютное, обнаженное, выпотрошенное отчаяние человека, у которого забрали всё.
— Я не хочу… — прошептал он едва слышно, словно у него пропал голос. Губы его мелко, жалко дрогнули. — Я не хочу, чтобы она была с другим. Я хочу, чтобы она была со мной, Грач. Чтобы любила только меня, как я её. Я конченый, ревнивый эгоист, но… я не могу по-другому. Меня изнутри рвет на куски от одной мысли, что кто-то другой её коснется, обнимет.
Я тяжело, со свистом выдохнул, чувствуя, как с плеч спадает напряжение, и медленно опустился обратно на стул. Вся моя наигранная злость испарилась, оставив после себя только тяжелую, вязкую горечь. Было больно и физически неприятно смотреть на то, как ломается изнутри мой лучший друг.