Но его взгляд… Взгляд Беркута остался прежним — цепким, непокорным, твердым и колючим, как ржавая колючая проволока.
— Нахера ты приперся сюда? — вместо «здорово» бросил он, лениво откидываясь на спинку жесткого стула и скрещивая руки на груди, занимая закрытую позу.
Я молча сел напротив него, положив руки на холодную, шершавую поверхность стола, разделяющего нас.
— И тебе привет, брат.
— Я серьезно спрашиваю, Грач, — Макс скривился в нервной, неискренней ухмылке. — Я не понимаю, зачем тебе весь этот благотворительный цирк. Ко мне даже родная мать ни разу не пришла на свиданку. Слышишь? Ни единого гребаного раза с той самой ночи, только передачки шлет через курьера. А ты тут пороги обиваешь, батю своего напрягаешь, ментам кланяешься. Свали в закат. У вас там весна, выпускной на носу, костюмы выбираете. Иди к своей Злате, живи нормальной, чистой жизнью и забудь сюда дорогу. Я того не стою.
— Заткнись, Макс, — ровно, не повышая голоса ответил я, не поддаваясь на его дешевую провокацию. — Я пришел сюда не твои тюремные выебоны слушать. Расскажи мне, что произошло в ту ночь в овраге. Что было между тобой и Черепом? Почему ты его убил? Зачем он тебе сдался?
Макс равнодушно дернул худым плечом, напуская на себя максимальное, почти карикатурное безразличие, от которого тошнило.
— Да ничего особенного. Бесил он меня своей рожей. Достал своими постоянными угрозами, грязными разговорами. Вот я и пришил ублюдка, когда представился случай. Всё просто, как дважды два. Вспылил.
Он начал вести себя отвратительно. Нарочито, демонстративно зевал, хамил, сыпал грязными, блатными словечками, всем своим видом показывая, что ему абсолютно плевать на меня, на убивающуюся Лейлу, на свое перечеркнутое будущее. Он отчаянно, переигрывая, играл роль конченого, отбитого отморозка, которому ничего не стоит отнять чужую жизнь ради забавы. Словно кричал мне в лицо: *«Посмотри, какое я дерьмо! Отвернитесь от меня все, оставьте меня гнить здесь одного!»*
Я молча, не перебивая, смотрел на него, медленно прищуриваясь. Этот дешевый, плохо срежиссированный спектакль мог сработать на дотошных следователях, которым нужен «глухарь», или на его равнодушной матери, которой на него плевать. Но не на мне. Я знал Беркута, пусть мы и сблизились не так давно. Я знал его нутро. И сейчас я раскусил его жертвенный маневр за секунду.
Он делал это специально. Упирался рогом и вел себя как мразь только для того, чтобы мы его искренне возненавидели. Чтобы мы с Лейлой, разочаровавшись, вычеркнули его из своей памяти, не тратили на него свои жизни в ожидании и не мучились чувством вины, пока он будет годами мотать срок. Херов мученик-герой.