— Пап, — Егор подался вперед, с отчаянной мольбой глядя на отца. В его глазах не было ни капли гордости. — Сделай что-нибудь. Назначь мне встречу с ним. Хоть на пять гребаных минут в переговорной. Мне нужно поговорить с ним лично, вправить ему мозги, чтобы он не строил из себя мученика и не наговорил лишнего, усугубляя статью.
Виктор долго, задумчиво смотрел на сына, видя его боль, а затем коротко, твердо кивнул.
— Я ничего не обещаю, Егор. Это сложно. Но я попробую это устроить через Алексея в ближайшие дни.
После этого над столом снова повисла густая тишина. Только тихо, размеренно тикали настенные часы. И вдруг, прямо на глазах у Виктора, Егор уверенно, по-хозяйски взял мою руку, лежащую на столе. Он демонстративно сплел наши пальцы, поднес мою ладонь к своим губам и бережно, не скрываясь, поцеловал костяшки.
Я затаила дыхание, густо заливаясь краской, и испуганно покосилась на отчима, ожидая вспышки гнева или лекции о морали.
Виктор это заметил. Он посмотрел на наши крепко сцепленные руки, но не сказал ни слова поперек. Никакого гнева, никакого старческого осуждения. Напротив, он тяжело, всей широкой грудью выдохнул и виновато опустил глаза в пустую чашку.
— Простите меня, — вдруг произнес он. Голос его надломился и задрожал. — Вы оба. За весь этот кромешный ад, который я устроил в этом доме. Злата… Наталья вернулась в вашу старую квартиру на окраине, где вы жили раньше. Я перевез туда все её вещи, до последней коробки.
Я молча кивнула, сглотнув. Я не знала, что на это ответить, да и не хотела знать о судьбе матери.
— Я буду очень рад, если ты останешься жить с нами, Злата, — Виктор поднял на меня теплый, абсолютно искренний, умоляющий взгляд. — Этот дом открыт для тебя, он твой в той же степени, что и наш. А потом… — он перевел блестящие глаза на Егора. — Я буду рад, если вы вместе закончите школу и вместе поступите в университет. Вы хорошие дети. Намного лучше, чем ваши родители.
Затем Виктор снова посмотрел на сына. Его лицо исказила гримаса застарелой, невыносимой, пожирающей боли.
— Егор… сынок. Я прошу у тебя прощения за маму. Я понимаю, что мои слова ничего не изменят, мертвых не вернуть, и эту вину мне не искупить никогда. Я убил её своими эгоистичными поступками. И это наказание останется со мной до конца моих дней, разъедая меня изнутри. Я просто хочу, чтобы ты знал… я искренне раскаиваюсь. Прости меня, если сможешь.
На кухне воцарилась мертвая, звенящая тишина. Я чувствовала, как до каменной твердости напряглась рука Егора, держащая мои пальцы. Он долго молчал, уставившись в остывающий чай, желваки на его острых скулах ходили ходуном. Внутри него явно шла жестокая, кровопролитная борьба между жгучей обидой за мать и естественной, глубокой любовью к отцу.