— С предисловием Герцена! — очевидно, продолжил мужчина разговор, обращаясь к невидимому собеседнику, — Как вам, Олег Ильич?
— Как же, читал я «Колокол[i]», читал! Остро! Остро, и очень умно! — отозвался невидимый надтреснутым тенором, — Скажу вам, батенька, это такое… громкое название, но и статьи набатом, набатом гремят!
— А какие стихи! — восхищённо продолжил густобородый, и…
‘ — Это, кажется, Есенин? — неподдельно удивился попаданец, — откуда⁈ Никто же, кроме меня…’
— Это, кажется, из дневника, не так ли, Аполлинарий Феогностович? — отозвался невидимый…
… и Ванька, с силой втянув воздух, чуть не захлебнулся.
Разговор, ненароком подслушанный в бане, переполнил его паранойей до самого горла — так, что ещё чуть, и начнёт выплёскивать её свинцовыми пулями! Разом все прохожие стали подозрительными, и вероятность того, что попаданец, не выдержав, сорвётся с нарезки, и пристрелит или прирежет какого-нибудь случайного бедолагу, посмотревшего на него как-то не так, стала далеко не иллюзорной.
‘ — Выдохнуть, — продиктовал он себе, с неохотой отпуская плотно сжатую рукоять дерринджера и вытаскивая потную руку из кармана, — и присесть где-нибудь, отойти малость, пока совсем вразнос не пошёл. Чёрт… аж потряхивает!’
Зацепив по дороге глазами Салон де Те[ii], выходящий фасадом на один из проулков неподалёку от бани, решительно свернул туда, ещё раз подозрительно огляделся и наконец зашёл.
— Да, да… — резко отмахнулся он от подошедшей к нему миловидной черноглазой девушки, прерывая дежурное приветствие и вопросы, — на ваш вкус, мадемуазель! Знаете, такое… успокаивающее.
— Да, месье! — сделала та едва заметный намёк на книксен и улыбнулась несколько нервно, но, к счастью, продолжать раздражающую беседу не стала.
Усевшись в глубине, Ванька, не забывая поглядывать в сторону входа, погрузился в мучительные размышления. Получается, откровенно говоря, скверно…
Длинный, затянувшийся стресс, наложившись на факты двойного предательства, это и само по себе тяжко, а уж с похмелья, да когда оно перебито фармакологической наркотой, отшибающей мышление, и не только критическое, это такое себе удовольствие…
— Ваш чай, месье! — опасливо пискнула девушка, сгружая с подноса чайник и всё, что полагается к хорошему чаепитию…
… включая вымученную улыбку.
— Благодарю, мадемуазель, — ровно отозвался Ванька, мельком глянув на неё, а потом снова уперевшись тяжёлыми, подозрительными глазами во входную дверь, подсознательно ожидая невесть чего, едва ли не жандармерии или группы польских бомбистов, размахивающих револьверами и требующих его крови.