Краем глаза я заметил растущее беспокойство Томы — она стояла у стеллажа, рядом с Ясей. Та ей что-то нашептала, зеленоглазая неуверенно потопталась, а затем решительно двинулась в обход. Минута — и ее ладонь легла на другое мое плечо. Боком я почувствовал приятное касание теплого стройного бедра.
— Мальчишки всё про опасности, да про ВОПы, — взволнованно заговорила Тамара, — только это неправильно! Самое страшное — это кости! Нет, мы не боялись мертвых, ведь это наши павшие. Просто было безумно жаль их, сгинувших и забытых! А ведь они были совсем молодые, им бы жить, да жить. Учиться… Работать… Играть свадьбы и справлять новоселья… А вместо этого — гибель! Десятки лет их мочил дождь, накрывал снег, оплетал дёрн… Они, как в той песне, стали травой, землей! И вот пришли мы. — Девушка, не замечая своего движения, сильно сжала мое плечо. — Похоронили героев. А у троих даже родню нашли! И уже… — Она неопределенно повела кистью, подыскивая нужное слово. — Как-то легче стало, что ли… Да, они погибли, но не сгинули! И не забыты. И это самое главное в «раскопках по войне»!
— Браво, — без насмешки сказал Резник, — в самую точку.
— Согласна! — Марина тряхнула косичками. — Я ведь и сюда не сразу пришла. Сначала к вам в школу заглянула… А как увидела музей, так сразу и… м-м… ну…
— Прониклась! — расплылся в улыбке кудрявый богатырь.
— Да! Именно так! — коротко рассмеялась Пухначёва, и оживилась: — О! Мы же не просто так знакомиться явились, а с тортиком!
Паштет крякнул от удовольствия, и потер руки:
— Ха-арошая традиция складывается, товарищи!
Смех разошелся широким разливом веселья, охватывая и своих, и пришлых. Незримая стенка из настороженности рушилась, бесшумно осыпаясь тающими осколками.
А у меня, восседавшего между ангелом и бесом — нет-нет, между двумя ангелицами! — руки чесались приобнять обеих. Но я сдержался.
— Всё, — миролюбиво объявила Кузя, — иду ставить самовар!
— А я все чашки тогда соберу! — воскликнула Тома. — И стаканы!
Стоило «телохранительницам» покинуть объект, как мою щеку щекотнула прядь волос фройляйн Гессау-Эберлейн, а в ухо влился тревожный шепот:
— Дюш, а ты придешь… к нам?
— А как же! — смягчился я. — Вместе и пойдем.
— Ага!
Даже не видя улыбки Мелкой, я почувствовал ее нездешнее сияние — и устыдился своей всеядности.
Тот же день, позже
Москва, Смоленская площадь
В громадном, державном здании МИД Громыко чувствовал себя спокойно и уверенно — всё тут было знакомым, привычным, обыденным. А вот будущее пугало.
Оттуда, из туманного далёка, неуютно сквозило, навевало тревоги и опасения…