— Хорошо, — я ещё раз порадовался её правильным реакциям. Повезло мне с ней, повезло. — Ну, а я по линии райкомов пойду: надо военно-исторический клуб делать. Помещения выделять, музей организовывать, шефов искать… В следующем году из других школ и институтов участников в экспедицию набрать.
Мэри решительно отбросила гильзы в сторону.
— Эх… А я бы тоже приехала, если бы разрешили.
Чернобурка внимательно посмотрела на неё.
— Мы подумаем, — сказала мягко.
— Если все вместе возьмёмся, — в разговор, возбуждённо поблёскивая глазами, влез Паштет, — за пять лет леса вычистим!
Я промолчал. Пусть пока думает так. Пусть. Главное — начать.
— Ну что, — повернулся к притихшим девчонкам, — погнали назад? А то там голодные дежурные и наш завтрак… Как бы чего нехорошего не вышло.
Вокруг понимающе заулыбались. Лёгкое напряжение, начавшее было витать над нами, тут же разошлось без следа. Назад мы бежали с шутками, а под конец — наперегонки.
Да, голод нас спасал. Голод и усталость. Тень истории, в этих местах густая до неподъёмности, методично плющила благополучных городских детей. Парни ходили промеж деревьев задумчивые, девчонки нарыдались за работой, и та же Мэри не раз и не два оросила слезами вовремя подсунутое плечо Арлена. Но возвращаясь в лагерь, мы думали не о костяной ноше в клеёнчатых мешках, а о густом нажористом супчике из тушёнки, лапши и картохи. Потом, разморённые теплом, идущим от побагровевших брёвен, гоняли крепкий переслащённый чаёк с дымком и добирались ломтями черняшки с салом. Ветерок лениво теребил над штабной палаткой отрядный вымпел с журавлём; тихо бренчал что-то сам себе на гитаре приданный нам фельдшер, настолько ладный и пригожий, что я было заподозрил в нём ещё одного «ворона»; в ближнем перелеске сухо постукивали ветви, а в берёзовых стволах вовсю шло тайное движение соков.
Жизнь неизменно брала вверх над смертью. Казалось, что так будет вечно.
Воскресенье, 7 мая 1978 года. Утро
Новгородская область, окрестности деревни Висючий Бор
Cо своей рыжей действительностью Мэри примирилась не сразу. В детстве эти цвета в зеркале были привычны, как мамина улыбка поутру, но потом девчонка пошла в рост и стала подолгу с подозрением изучать в трюмо свой носик — он был тонок, чуть вздёрнут и очень, очень конопат. Впрочем, скулам, лбу, шее — от солнца всему досталось.
Этот интерес, порой дораставший до болезненного, ушёл, лишь стоило ей пересесть со школьного автобуса в разрисованный фургончик с портретом президента Пигасуса[1] на капоте. Два года на стоянках с типи-вигвамами дали ей немало, впрочем, немало и забрав взамен — хотя последнее она поняла заметно позже. Но приобретённая уверенность осталась, и на своё отражение Мэри смотрела теперь чуть ли не с благодушием.