Потом на площадь в сопровождении охраны подъехал возок с патриархом, как будто тот заранее знал о том, что тут должно произойти нечто важное, и выехал из Троице-Сергиевого монастыря еще затемно. Охрана спешилась и взяла оружие наизготовку, патриарх вышел из возка и с помощью двух дюжих воительниц поднялся на возвышение Лобного места, с которого обычно оглашались царские указы. Патриарх был суров и мрачен, как будто перед ним сейчас стоял не местной московский люд, а шайка шишей, воров и разного рода непотребных людишек.
Суровый вид патриарха, мрачно взирающего на них с высоты Лобного места, подействовал на собравшихся людей как холодный душ, и они дружно повалились перед ним ниц, прося о прощении, вразумлении и наущении. Но патриарх ничего не отвечал, только внимательно смотрел на отбивающую поклоны и кающуюся людскую массу. И вот рядом с опирающимся на свой посох патриархом дрогнул и заструился воздух, как бы искажая контуры находящихся позади предметов; всего одно мгновение — и там открылась большая идеально круглая дыра. Через эту дыру на возвышение Лобного места почти тотчас шагнул юноша, одетый в царские одежды и держащий в руках жезл, в котором сразу же можно было признать свергнутого почти два месяца назад царя Федора Борисовича. Рядом с ним стояли хорошо знакомый москвичам митрополит Гермоген и еще один мало примелькавшийся персонаж — молодой стольник Михаил Скопин-Шуйский, состоявший сперва при старом царе Борисе Годунове, а потом очень короткое время при Самозванце. Народ ахнул и замер, затаив дыхание. Федор сам по себе не был ни плох, ни хорош. Все проблемы происходили от его матери и дядей, распоряжавшихся в российском государстве с бесцеремонностью свиней, травящих посевы, а их как раз их поблизости видно не было.
Но свергнутый царь с неопределенным пока статусом ничего не стал говорить народу и просто отошел в сторону, после чего на возвышение Лобного места из дыры оказалась вытолкнутой еще один сладкая парочка — гусь да гагарочка. «Царевич», на этот раз ради разнообразия известный москвичам как «Дмитрий Иванович» и одетая в темные монашеские одежды пожилая женщина, бывшая «царица» по имени Марья Нагая. Последними на Лобном месте, вытолкнув вперед «Дмитрия Ивановича» и Марью Нагую, появились гладко выбритый муж-воин при мече и шлеме, и доспехе вроде стеганого тегилея; не по-русски одетый улыбчивый отрок, от взгляда которого стыла кровь в жилах; три девицы или молодухи, одна из которых была одета также как и муж-воин, а, значит, являлась девой-воительницей, воплощением неукротимой ярости, а две других, как и отрок, тоже были одеты не по-русски.