— Спасибо, пан Янек, — иронически отпарировал Жолкевский, — вы мне очень помогли. А теперь, если вам больше нечего сказать, не могли бы вы откланяться и дать мне возможность спокойно обдумать сложившуюся ситуацию.
— С превеликим удовольствием, пан Станислав, — ответил тот, снова накидывая на голову монашеский капюшон, — желаю вам умных мыслей и рассчитываю, что при следующей нашей встрече вы не будете столь скептически настроены. На прощание еще раз умоляю — не относитесь с таким пренебрежением к князю Сергию, он действительно очень опасный человек.
В следующую секунду, когда на мгновение отвернувшийся гетман Жолкевский снова перевел взгляд на то место, где стоял пан Бучинский, там уже никого не было…
29 июля 1605 год Р. Х., день пятьдесят четвертый, Ранее утро. Москва, Красная площадь, Лобное место
Больше пяти суток гонец мчал от польской границы на юге, загоняя лошадей и теряя последние остатки разумения от терзавших его мыслей. К рубежам страны подошел злобный враг — еретики-паписты, охотящиеся даже не за кошельком или имуществом русских людей, а за их душами, и на царствовании нет совсем никакого царя. Кто отдаст приказ воеводам собирать войска? Кто расставит этих местничающих паскуд таким образом, чтобы они в припадках ложной гордости, именуемой гордыней, не повыцарапывали друг другу глаза? Кто призовет русский народ к войне за Веру, Царя и Отечество? Кто станет надежей и опорой нации, идущей на смертный бой за свое существование? Кто защитит сирых и убогих, кто покарает злых, когда кругом сплошной развал и измена?
Последний конь пал замертво, едва проскакав переброшенный через Москву-реку наплавной мост, весь уставленный закрытыми в такую раннюю пору лавочками, после чего гонец, хромая из-за зашибленной при падении ноги, бросился на своих двоих к Спасской башне Кремля. Что он там кому говорил и кого тормошил, но уже совсем немного времени спустя на колокольне Ивана Великого ударили частым набатом семитонные колокола «Медведь» и «Лебедь». Им вторили Спасский колокол на Набатной башне, а также колокола Троицкой и Тайницкой башен. Такой набатный перезвон мог означать только общий сбор москвичей на Красной Площади. В эпоху, когда не было ни газет, ни телевидения, ни интернета, именно таким образом обеспечивалось всеобщее оповещение населения о важнейших событиях. А события были нерадостные. Польский король шел войной на русское государство, даже не объявив ему этой самой войны.
Колокола ревели свое набатное о том, что каждый русский человек должен вставать на войну со смертельным врагом, а заполняющий Красную площадь народ тем временем недобро роптал, поминая злым крепким словом тех негодяев, которые лишили их законного царя. Одни при этом имели в виду свергнутого при их же содействии или на худой конец бездействии юного царя Федора Годунова, а другие поминали «природного царевича Дмитрия Ивановича», то есть самозванца Лжедмитрия (пока что без номера, потому что других и не было). Первых было в несколько раз меньше, чем вторых, но они были; и уж точно никто не поминал имени такого кандидата в цари, как Василий Шуйский. Но и те, и другие были согласны, что царь на Москве быть должен, и в тоже время злобились друг на друга, считая, что именно противная партия лишила их законного царя.