Священник хмыкнул и, сняв с шеи крест, протянул его экс-самозванцу.
— Целуй крест, — погромыхивающим голосом произнес он, — в том, что ты и твои братья до ареста не злоумышляли против царя Бориса…
— Клянусь, — вымолвил Василий Романов, — в том, что ни я ни мои братья до ареста не злоумышляли и не сговаривались против царя Бориса и не собирались травить его ядом. Все это есть самый злобный поклеп, и пусть этот грех падет на того, кто это выдумал, выверни Господь его наизнанку.
Как только Василий поцеловал крест, как в безоблачных небесах прогрохотал гром, а где-то вдали едва слышно раздался вибрирующий нечеловеческий вопль, как будто действительно кого-то выворачивали наизнанку со стороны заднего прохода. И к гадалке не ходи, что это страдал бедняга Семен Годунов, давеча признавшийся под заклинанием Правды в этом деянии. Только я не был до конца уверен, что он не попал пальцам в небо и потому устроил Василию эту проверку. Клятвы перед лицом Отца — штука непредсказуемая, так что плакали теперь хищные динозавры — судя по интенсивности постепенно затихающих воплей, то, что останется от бедолаги Семена, сгодится только мелким падальщикам, а вот Василий, как и его братья Романовы, в заговоре против Годунова оправданы. Но это отнюдь не отменяет того, что этот Василий натворил после своего побега из ссылки.
— Итак, — кивнул я, — по делу о заговоре ты оправдан. Но тебе не отвертеться от всего остального, содеянного тобой — то есть от перехода в католичество, от работы на польского короля Сигизмунда и орден иезуитов, связанный с нечистой силой, от самозванства (ибо никакой ты не Дмитрий Иванович), от организации на Руси Смуты и от приказов убить злой смертью членов семьи предыдущего царя Бориса Годунова, а также низвергнуть с патриаршего престола и сослать в дальний монастырь святейшего патриарха Иова.
Василий опустил голову, а его руки непроизвольно сжались в кулаки.
— И за все это, — невнятно произнес он, — я повинен смерти, не так ли, князь далекой Артании, свалившийся на нашу голову внезапно, как июльский снег?
— А ты думаешь, неповинен? — вопросом на вопрос ответил я, — раз не увидел, где кончается твоя вражда с Годуновыми и начинается война против самой Руси?
— Не увидел, — подтвердил Василий, — и хоть я не враг своей земле, но месть — это такое сладкое дело, что, творя его, очень трудно остановиться. Знал бы ты, как, будучи без вины прикованным чепью к стене, аки какой-то медведь, я мечтал о том, как поубиваю всю эту семейку; жалко, что царь Борис — это не моих рук дело, а жеманницу Ксению буду раздевать, несмотря на все ее сопротивление, а потом снасильничаю во всю мужскую сласть… Ведь я силен, очень силен, князь Артанский, и я очень удивляюсь, что ты рискуешь говорить со мной с глазу на глаз, когда на мои руки и мои ноги не наложены тяжкие железные вериги…