— Поклеп это, — вскричал Василий, — не звал я поляков и литву, не звал, не звал, вот те крест! И государство русское я хотел сделать сильным как никогда, и православную веру я хотел не уничтожить, а улучшить, а то она закоснела в своем древнем высокомерии, а в Европах давно уже веруют по-иному, по-умному, когда что хочешь делай, лишь бы от того была польза, а у нас то нельзя, это нельзя, а вот это не положено, потому что отцы наши и деды так не делали, и нам это делать тоже негоже.
— Ладно, — сказал я, — соглашусь, поляков ты, может, на Русь не звал, они сами пришли, ты только засов отодвинул да дверь раскрыл. Но почему в твоем так называемом войске поляк на поляке сидит и польским украинным козаком погоняет, а подданных московского царя там, почитай, и нет? И как можно усилить государство, затеяв в нем бунт и смуту? Я понимаю — законная природная династия, идущая от Александра Невского, пресеклась, и новый царь был выбран из сиюминутных соображений, но какого же черта, не прошло и трех лет, вы стали затевать против него заговоры и пытаться сжить со свету; а ты, как вырвался из ссылки, сразу метнулся за помощью к польскому крулю, предложив тому поднести страну на блюдечке с голубой каемочкой…
— Да кто ты такой, чтобы судить меня и чинить мне допрос⁉ — возмутился Василий, в котором взыграло ретивое, потом осекся и сказал уже значительно тише: — Да ты знаешь, чего творил с нами этот проклятый Бориска Годунов? Как он приказал зло, до смерти, умучить меня и моих братьев? Я и в мыльню то с того не хожу, чтоб не видали люди отметы позорные, что остались на мне от чепей и кандалов, которые на меня наложили по его указу. И братья мои — Никифор, Михаил и Олександр — тако же были до смерти умучены голодом и лишениями по его указу, да сам я претерпел ужасные мучения в пелымской ссылке от его людишек и чудом оттуда вырвался — вот те крест; а ведь мы не затевали против его никакого сговора, и травить ядом не собирались тако же, в чем могу поклясться тебе самой страшной клятвой!
— Не мне ты будешь клясться, раб божий Василий, а тому, кто послал нас в этот мир, полный скорбей, и перед кем мы все будем держать свой ответ, — мрачно произнес я, набирая на клавиатуре терминала код вызова. — Отец Александр, если вы поблизости, то зайдите ко мне в кабинет, пожалуйста…
Отец Александр оказался поблизости и очутился в моем кабинете даже раньше, чем я предполагал. Увидев Василия Романова, напряженно сидящего на краешке стула, он хмыкнул и вопросительно посмотрел в мою сторону.
— У этого поца, — сказал я, — необходимо принять страшную клятву в том, что ни он, ни кто-то из его братьев до своего ареста и ссылки никогда не злоумышлял против царя Бориса Годунова, и не собирался травить его ядом.