Последние слова она произносила умоляющим шепотом, ее зрачки при этом расширялись, а тело била легкая дрожь.
Мне бы послушаться этого предупреждения — не в том смысле, что отказаться от обследования, а в том, чтобы заранее активировать связи «пятерки» и пустить вперед себя военных профессионалов Кобру с Сергей Сергеевичем, обученных лицом к лицу встречать злобного и опасного врага… Вместо того я легкомысленно мотнула головой и вперилась взглядом в зрачки девочки. Тело ее выгнулось, как при ударе электротоком (чего, в принципе, не должно было случиться) — и я, потеряв точку опоры, неожиданно буквально провалилась внутрь Руби.
Там стояла зябкая полутьма. В помещении, похожем на огромный сарай, были плотно установлены трехъярусные нары, освещаемые висящими под самым потолком тусклыми лампами типа «летучая мышь». В щелястые стены задувал холодный ветер, а на нарах, укрывшись тонкими одеялами-дерюжками, ворочались в беспокойном сне коротко стриженые девочки — ровесницы моих гавриков и самой Руби. Было холодно — градусов, наверное, двенадцать — но единственной одежкой, какая висела на деревянных шпиньках-вешалках в изголовье нар, были грубые холщовые платья в широкую серо-черную полоску, примерно как у узников нацистских концлагерей.
Кроме того, я знала, что где-то в конце барака, у самых дверей, на грубом деревянном табурете дремлет мужчина-надзиратель, одетый плотные черные суконные брюки и куртку, грубые ботинки и черную же, надвинутую на глаза шляпу, из-под которой торчит метлообразная неухоженная борода пегого цвета. Чресла надзирателя опоясывает широкий кожаный пояс, с одной стороны которого висят ножны с большим ножом, а с другой стороны — кобура с большим револьвером, как у ковбоев из американских вестернов.
Из-за смешения различных стилей во всем этом было нечто напоминающее нацистский концлагерь, но только организованный в девятнадцатом веке какой-то радикальной протестантской сектой, которых там было хоть пруд пруди. Тот бородатый мужик в черном был как раз из той Америки, ставшей землей обетованной для всякого рода радикальных сектантов, бежавших из Европы от преследований своих правительств. Или это было раньше девятнадцатого века? Я не помню, плохо учила историю в школе.
Полупрозрачное мерцающее Эго Руби появилось рядом, взяв меня за левую руку.
— Вот так мы живем, мисс Анна, — сказало оно со вздохом, — холодно, голодно, и к тому же за малейшую провинность нас бьют плетью…
— Вы все совершили какие-то преступления? — спросила я, содрогнувшись от ужаса всем телом.