— Да, — тихо ответило Эго, — вся наша вина лишь в том, что мы родились девочками. Вот эти в черном, называющие себя воинами света, говорят, что мы, женщины, от природы грешны, и вообще являемся животными, не угодными Всевышнему, поэтому с нами надо обращаться как со скотом. Лучших отбирают на племя, а остальных изнуряют тяжелыми работами или забивают на мясо…
— Откуда ты это знаешь?
— Знаю. Потому что в тот мир, который вы называете миром Подвалов, мне удалось сбежать прямо из-под ножа. Я думала, что сейчас вот-вот умру, как вдруг очутилась в поле под проливным дождем, а город поблизости оказался Тевтонбургом. Вот, мисс Анна, смотрите.
Все вокруг нас на мгновение мигнуло — и я увидела, что теперь мы находимся в подпрыгивающем и раскачивающемся железнодорожном вагоне, похожем на наш плацкартный, битком набитом девочками в полосатых платьях, сидящих на узких деревянных скамейках. Через маленькие зарешеченные окошки, расположенные под самым потолком в вагон попадал такой жиденький серый свет, какой бывает в облачную погоду. На лицах девочек лежал отпечаток безнадежной тоски и обреченности; некоторые плакали, другие сидели с плотно сжатыми губами, вцепившись пальцами в деревянные скамейки. Не знаю почему, но сердце мое зашлось в приступе жалости…
— Всех тех девочек, — сказало Эго, — которые недостаточно красивы для того, чтобы стать наложницами, и недостаточно сильны, чтобы заниматься тяжелым трудом на плантациях, в четырнадцатилетнем возрасте отправляют на убой. Все те мои подруги-товарки, которых вы сейчас видите, были забиты, разделаны и съедены больше года назад…
— Какой ужас! — выдохнула я, и тут же очутилась в большом, длинном как кишка, помещении, в одном конце которого бородатые мужчины в черной одежде и широких кожаных мясницких фартуках заставляли девочек снимать платья, потом брили наголо, мыли из шланга, после чего, оглушив ударом дубинки, подвешивали за ноги к потолку и, дождавшись когда девочка придет в себя и начнет дергаться, перерезали ей глотку. Было видно, что эта работа им нравится, и что делают они ее с удовольствием.
С криком: «Не смей, гадина!» — я вцепилась в вооруженную окровавленным ножом руку мясника.
Наверное, я зря так поступила, ведь Эго Руби предупреждало меня, что все эти девочки давно мертвы, а я всего лишь смотрю запись ее воспоминаний, сделанную больше года назад. А может, и не зря, потому что иначе мне никогда не удалось бы излечить Руби от смертного ужаса, впечатавшегося в нее в этой комнате. В любом случае меня наконец-то заметили, ведь до того, как я попыталась вмешаться в события, глаза мясников невидяще и равнодушно смотрели сквозь меня, не замечая моего присутствия.