Перед глазами снова пронеслась сцена в храме. И глаза Аманды, скрывающейся под Маской. Ее приказ: «Стреляйте». Боги, неужели ей совсем наплевать на других людей? Ее единственное желание — уничтожить Августа? Как получилось, что самый известный миротворец Империи стала такой злобной стервой? Что могло так сильно изменить ее? Ведь я помню, какой она когда-то была. Помню колыбельную, что она пела, укладывая меня спать. Помню ласковую улыбку. И рассказы отца. Он уверял, что Аманда Вэйлинг была самым честным и справедливым человеком, которого он когда-либо встречал. Что она мечтала сделать этот мир лучше. Отчистить от зла. Потому и пошла в миротворцы. И стала величайшим…
Но отец прав, той девушки больше не существует. Остался лишь архиепископ святой инквизиции — холодный и беспощадный.
Но еще я помнила удивление на лице женщины, когда папа дал ей пощечину и их взгляды встретились. Удивление и странную беспомощность…
Или все это мне лишь почудилось? Все произошло так быстро!
Вздохнув, я заплела волосы в косу, перекинув их так, чтобы скрыть раненое ухо. Платье гениального Моро снова стало белым, хотя сейчас оно было настолько грязным, что белизна лишь угадывалась. Некогда роскошный подол превратился в грязные лоскуты и мешал мне двигаться, красивые перья повисли сосульками, а искусная вышивка побурела. Я хмыкнула, осмотрев наряд. Кто бы мог подумать вчера, во что он превратится к утру…
Когда я отошла от ручья, волк, сидящий на берегу, недовольно зарычал. Я показала ему неприличный жест.
— Поверь, ты мне тоже не нравишься, — уверила я, проходя мимо и стараясь не вздрагивать от злобного звериного взгляда и вида внушительных клыков.
Когда я вернулась, Август протянул мне кусок жареного мяса, лежащий на широком листе. Его темный взгляд скользнул по моему лицу, сейчас почти чистому.
— Куда пойдем? Ты знаешь, где город? — спросила я, вгрызаясь в мясо. Сок потек по губам, я слизала каплю языком и снова уловила взгляд Августа. Он повернул голову в другую сторону, но уже через минуту снова посмотрел на меня. Словно не хотел смотреть, но не мог с собой совладать. Впрочем, я тоже на него смотрела. За время, что мы не виделись, он мало изменился, разве что отросли волосы. Сейчас темные пряди достигали плеч. Ну и еще парень теперь не выглядел изможденным и худым, похоже, он стал лучше питаться. Я прошлась взглядом по строкам писания, шрамам и рисункам на его груди и плечах, гадая, стало ли их больше. И со странной радостью отмечая, что нет. Это значит, что он больше не принимал епитимью? Или… что не позволял кому-либо прикасаться к себе?