Архитектура новой власти выстраивалась безупречно.
И сейчас, под сводами древнего храма, эта власть должна была обрести своего полноправного хозяина.
Забавно, конечно, вышло с этой новой службой порядка. Я как-то не продумал одну крошечную, но важную лингвистическую деталь — как этих самых стражей закона в народе называть? Слово «милиционер» для неповоротливого, привыкшего к рубленым фразам языка местных жителей оказалось невыносимо длинным, чуждым, ломающим язык. Оно, помнится, и в мое советское время не особо-то прижилось в чистом виде. Народ поначалу пытался их называть смешным словом «милицы», но это звучало как-то несерьезно.
Пришлось мне вмешаться и слегка подтолкнуть этимологию. Я ввел в обиход короткое, хлесткое, как удар кнутом, словечко — «мент».
Так что теперь на страже новой Империи стояла милиция, они же — менты. И, признаться честно, когда я слышал это слово на улицах Москвы, на сердце становилось так благостно и тепло, словно я проваливался в щемящую ностальгию по родному, навсегда потерянному веку.
Между тем, наша процессия, сверкая золотом расшитых одежд, уже втекала под гулкие, расписанные ликами святых своды собора.
Внутри царил торжественный, напоенный густым ароматом смирны и ладана полумрак, который прорезали тысячи дрожащих огоньков восковых свечей. У каждого, кто был допущен в этот сакральный круг, было свое, строго отведенное место. Ни шагу в сторону. За этим незыблемым порядком следили специально назначенные, суровые распорядители с церемониальными жезлами.
Помнится, на последнем заседании оргкомитета мы устроили настоящую битву. До хрипоты, до кровяной испарины спорили о том, кто из высших сановников должен стоять по левую руку от венчающегося императорской короной государя, кто по правую. А кто удостоится немыслимой чести стоять прямо за его спиной, словно бы поддерживая юного Императора, чтобы он, неровен час, не упал.
Я говорил, что местничество кануло в Лету? Я не прав. Можно уничтожить местнические книги, местничество лишь переродится в иную форму и просуществует и до двадцать первого века.
А те, кто стоял бы рядом с Петром нужны. После такого бдеяния и сильный взрослый человек может обессилеть до обмороков. Трое суток непрерывных молитв и строжайшего поста. Трое суток! Патриарх, скрипя сердцем, дозволил мальчику поспать в общей сложности часов восемь за все это время. Все остальные часы — на коленях перед алтарем. Расшибая лоб в земных поклонах, стирая в кровь колени о холодные каменные плиты, вслушиваясь в бесконечные монотонные литании.